Луис уехал вместе с телом Фердинанда домой на своем «Фольксваген Поло». Там он собирался сколотить гробик для пса, пока есть время до вечера. Хоронить друга в обычной картонной коробке он считал кощунством. Нэнси он высадил возле мини-рынка на окраине, где та зашла в садоводческий магазин в городской части Новой надежды возле школы.
Заезд на этот рынок был очень крутой и выходил прямо с Ворк стрит, с ее нескончаемым даже глубоким вечером бушующим потоком проезжающих машин. Замечтавшийся прохожий мог бы запросто попасть под колеса заворачивающей из-за угла на рынок машины или мог найти свою смерть (или инвалидность), выйдя с рынка на проезжую часть. Местные говорили, что это плохая дорога, и что здесь давно пора оборудовать нормальный переход со светофором (единственный находился возле школы). Но к ним никто особо прислушивался.
Проходя этот заезд, Нэнси чуть не нарвалась на черный «Рено», заезжающий на рынок. Остановилась она в последний момент перед тем, как «Рено» отдавил бы ее прекрасные замшевые туфельки.
– Дура, смотри, куда прешь! – крикнул ей водитель и хотел было плюнуть в ее сторону, но передумал, закрыв боковое стекло.
– Козел, – проговорила про себя Нэнси и направилась в садоводческий.
Там она выбрала саженцы вишни и яблони. Отдала чуть больше десяти долларов и пошла домой через весь город, мысленно упрекая мужа за то, что не подождал ее из магазина.
Нэнси застала мужа в гараже с молотком в руке. Рядом с ним лежали попиленные доски с гвоздями. Но вместо того, чтобы строить гробик, Луис сидел на корточках и монотонно молотил по металлическому полу гаража, разнося по нему режущий слух металлический стук, и пустым взглядом смотрел на доски. Когда Нэнси взяла его за плечо, он вскрикнул и повалился, словно только что очнулся от гипноза.
– Я тут все думал… Думал, что ведь… Мы тоже состаримся, тоже заболеем какой-нибудь старческой болезнью. Возможно, Нэнс, ты заработаешь артрит, а я – Альцгеймер, не приведи Господь, конечно. Ты будешь не в состоянии набрать номер в телефоне, а я вспомнить, как зовут нашего сына. Возможно, кто-то из нас будет мочиться в постель и есть мимо рта. И что останется нашим детям? Конечно, отправить нас гнить в дом престарелых и не навещать месяцами или оставить на произвол судьбы одних в пустом доме. Это я к чему? Мы с тобой, Нэнс, не окажемся на месте Фердинанда. Пса можно усыпить и не мучать, а человека вот так просто не усыпить. – Он издал нервный смех. – Ты будешь мучиться, пока не умрешь. А если захочешь, то можешь совершить суицид. Но попробуй это сделать в доме престарелых или дома, будучи прикованным к кровати.
– Луис, ты… Ты вообще себя слышишь? С тобой точно все в порядке? – Нэнси охватил чудовищный ужас.
Еще час назад Луис был в порядке, ну, относительно, а сейчас он говорит какие-то безумные вещи про суицид неизлечимо больных пенсионеров! Да, старость не миновать, также, как и смерть, но неужели их дети позволят себе вот так вот взять и оставить своих больных, возможно, от части обезумевших от старческого маразма родителей одних, что им ничего не останется кроме петли, затянутой на шее, или нескольких упаковок сильных препаратов? Господи, да что с ним случилось? И причем тут Фердинанд?
– Это ужасно, от одной только мысли о неизбежной старости меня бросает в холод. Хреново то, что, когда тебе захочется умереть – ты не сможешь, не сможешь, потому что прикован к постели и ходишь в туалет под себя, а за тобой убирает милая сестричка в хосписе или, что еще хуже, твои собственные дети. Попробуй заставить детей убить своего родителя. Как думаешь, они пойдут на это? – Луис безумными, налитыми кровью глазами смотрел на Нэнси.
– Луис, ты говоришь ужасные вещи. Этого не будет! Никогда, слышишь? Никогда!
– Тебе просто страшно об этом даже задуматься!
Увидев потрясенное лицо жены, Луис отвел взгляд и сказал куда спокойнее:
– Ладно, возможно, я погорячился. Ты саженцы купила?
Нэнси в испуге кивнула. Луис вновь изменился прямо у нее на глазах, не прошло и минуты. Но от этого ей лучше не стало. Нэнси впервые за всю свою совместную жизнь с этим человеком до жути испугалась его.
– Хорошо, выходим в одиннадцать. К тому времени я должен все закончить. Я думал разобрать будку Фердинанда, чтобы в этом доме о нем больше ничего не напоминало… Но все-таки решил оставить.
3
Вышли они чуть позже из-за заставшего их у порога дождя, и, переждав, тронулись в путь в дождевиках: Луис в зеленом, Нэнси в желтом. Луис нес лопату и сколоченный из белых досок гробик, на котором черным маркером было аккуратно выведено: «ФЕРДИНАНД. ЛУЧШИЙ ДРУГ ИЗ ВСЕХ». Когда-то пятнадцать лет назад он вывел похожую надпись на конуре своего лучшего друга, который тогда был еще большим щенком, а сейчас он вывел его имя на гробу. Жизнь циклична, понял в очередной раз Луис, итерация началась еще в его детстве и закончилась уже в зрелом возрасте.