В какой-то момент Джун стали одолевать невыносимые приступы боли в голове, возникающие у нее ни с того ни с сего, будто вспышки. Периодически она стала улавливать повсюду слабый сладковатый запах цитрусовых, в то время как никто вокруг этого не чувствовал.
Даже самые сильные препараты ей особо не помогали. Паркинсон как мог откладывал поход к врачу, объясняя это тем, что, возможно, все не так серьезно, как предполагает Джун. Но Паркинсон был далеко не глупым человеком. Он все понимал. Видя, как его любимая увядает у него на глазах, не спит ночами, говорит еле слышно так, словно мышка пробежала, вся та крепость из нерушимых каменных стен и с глубоким рвом счастливой беззаботной жизни начала рушиться в самом своем величии.
Нет! – хотелось кричать несчастному Паркинсону, путь которому уже во второй раз преградила тень в плаще из горя и страданий, точно для него навсегда погас свет. И чем больше проходило ненастных дней, тем больше откалывалось и летело со свистом вниз камней их некогда неприступной крепости счастья и любви.
Джун удалось уговорить мужа пойти на обследование в больницу.
– Все будет хорошо. Это наверняка простая мигрень, – утешала она его своим ангельским голосом, навечно отложившийся в памяти Паркинсона.
Впоследствии он не раз слышал его по ночам во снах и даже наяву, когда его одолевала тоска.
Обследование завершилось. Но вместо того, чтобы утешить два бьющихся сердца, оно принесло лишь ужасные вести. Врач сказал, что Джун проживет не больше двух месяцев. Она была на последней стадии, опухоль достигла размера с лимон.
С того дня Паркинсон как будто и не жил больше, но в то же время любил свою умирающую жену как никогда раньше. И чем сильнее ее огонек угасал, тем прочнее становилась их любовь. Он почти не отходил от нее, рыдая возле постели.
Вскоре Джун положили в больницу. Паркинсон стал проводить там целый вечер после работы, а порой засыпал там. Он боялся, что, придя домой, он не совладает со своими чувствами. Ведь дома так много напоминало ему о жене: ее вещи, косметика, банные принадлежности. Ее запах, а точнее дух, витающий в тесных комнатах квартиры. Все напоминало о ней, и это больше всего пугало Паркинсона, когда он возвращался домой. Он с ужасом ждал скорый конец ее жизни, ведь считал, если Джун не станет – не станет и его самого. Паркинсон не представлял своей жизни без нее. За эти годы они стали неразрывны, как два звена одной цепи.
Он подолгу не спал, порой не спал совсем, впервые запил, чтобы хоть как-то притупить грызущую его изнутри душевную боль. Бывало, соседи слышали по вечерам, как Паркинсон одиноко рыдает в своей квартире. Он ничего не мог поделать со своими чувствами, не мог отпустить Джун со спокойной душой. Его влекло к ней как никогда раньше. Дошло до того, что Паркинсон пообещал себе уйти сразу же, как уйдет Джун. Он считал, что не в силах был пережить такую утрату. Не знал, как сможет жить без своей единственной любимой женщины.
И вот это случилось. Случилось поздним вечером прямо на глазах у Паркинсона, налитые солеными слезами, стекающие по давно небритой щеке. На экране монитора зеленая линия на черном фоне стала прямой. Паркинсон, едва взглянув на нее, зарыдал так, что было слышно из другого конца коридора. Он лежал в ногах Джун, обнимая ее исхудавшее ссохшееся тело. Паркинсон ни о чем не мог думать, он все ревел и ревел, испытывая нечеловеческое горе утраты.
В какой-то момент у дверей палаты стали появляться медсестры. Некоторые смотрели на Паркинсон с сочувствием, на которое только могли быть способны, видя подобные картины не один десяток раз, другие же просто опустили глаза. В ушах этот надрывный вопль и всхлипы будут слышны им еще не один день.
Минут десять они так стояли в дверях, беспомощно глазея на горе Паркинсона. К их глазам не подкатывали слезы, они смотрели на него, словно с картины, и вскоре медсестры приняли решение проводить Паркинсона. На часах было уже за полночь. За руль Паркинсона пускать не позволили, поэтому пришлось вызвать такси. Холодный ночной воздух немного привел Паркинсона в чувство. С ним на улицу вышла одна из медсестер и стала приводить обезумившего от горя мужчину в чувства.
Такси приехало за ним около двух часов утра. К тому времени мужчина лишь редко всхлипывал. К нему стала возвращаться ясность ума. Но он не выпускал из головы то обещание, данное им умирающей жене. Приехав домой, Паркинсон намеревался осуществить данное обещание. Его больше ничего не держало.
Таксист высадил Паркинсона перед его домом в Новой надежде. Расплатившись с ним, он мысленно порадовался, что водитель не пытался с ним заговорить по дороге, как обычно любят делать таксисты, наверное, самые разговорчивые люди в мире. Уж ему в тот час было не до разговоров. Поболтать с кем-то, излить душу близким людям – все это стало ему не нужно, утратило прежний смысл.