В комнату вошел офицер с фотоаппаратом. Навел объектив на собеседников. Орлов отвернулся, закашлялся.
— Мне что-то нехорошо, — сказал он, извинился и вышел в коридор.
— Боится попасть на фотопленку, — заметил Хапп вслед Орлову.
— Не фотографируйте, — отвернулся Михаил.
— А вы, донской казак, — вдруг узнал Елизарова Хапп, — помните нашу встречу?
— Отлично помню.
— Как можно забыть такое событие? Ваше заявление и ваш портрет были украшением немецких газет.
У молодого казака напряглись на лице скулы. Он вспомнил фотокарточку, на которой был снят с майором Роммелем. Кулаки невольно сжались. Но Михаил вдруг сообразил, как важно остаться сейчас хладнокровным, невозмутимым: от их миссии зависит судьба многих.
— Вас вся Германия считает своим другом, — продолжал Хапп. — Я не могу понять, почему вы не с нами? Впрочем, простите, вы, видимо, работаете на нас?
— Нет, вы что-то путаете, — сказал Михаил.
— Как же я путаю? Я превосходно помню, как тогда отправили вас в особый госпиталь. Вы разве забыли?
— Нет, не забыл, все помню. Разрешите спросить вас. Как могло случиться, что появилось на свет заявление, которого я не писал?
— Так в жизни не бывает, значит вы написали.
Генерал выпроводил из комнаты фотографа, подошел к Михаилу, спросил:
— Какую роль теперь будем играть?
Елизаров сдержал ярость.
— Я служу России, — с гордостью произнес он, — и ненавижу тех, кто мешает ей жить и трудиться.
— Нет, вам придется играть роль друга Германии, иначе очень скоро будут сочтены дни вашей жизни, — зло заметил Хапп. — Я сейчас расскажу подполковнику Орлову о вашем поведении у нас в плену, покажу газеты с вашим заявлением и портретом, где вы дружески обнимаете нашего майора.
— Подполковник уже знает об этой провокации.
— Осторожно выражайтесь, — грозно предупредил Хапп, доставая пистолет.
— Я удивляюсь, генерал, как вы, пробыв столько в России, не научились понимать душу русского человека — угрозой нас не возьмешь. Поэтому не тратьте время, генерал, ничего не выйдет. С кем бы я ни встретился: с вами, с вашим богом — я останусь русским человеком.
Хапп переложил пистолет из руки в руку и, угрожая, произнес:
— В другом месте поговорим, выходите.
— Господин генерал, прошу вас: оставьте этот тон. Вы же видите, что никто вас не боится.
Орлов в это время стоял в коридоре, обдумывал свои действия. Что предпринять? — Зайти в комнату — генерал снова начнет играть в кошки-мышки, болтать вокруг да около. Орлов решил пойти к командующему. Дежурный по штабу остановил его у двери в кабинет. Орлов, как требовал порядок, произнес слова громко, чтоб услышал командующий: «Генералу от инфантерии». Фон Герман выглянул в дверь и кивком головы пригласил подполковника к себе. Лицо командующего было возбужденным. Он нервно постукивал карандашом по столу и жадно курил. В его задумчивых глазах таилась тревога, но от русского офицера немец старался скрыть свое волнение. Он выпустил густое облако дыма и протянул Орлову пакет, опечатанный сургучом, вышел из-за стола, прошелся взад-вперед по комнате и внятно сказал:
— О мире главнокомандующий мог бы начать переговоры, но ультиматум приказал отклонить. Передайте вашему командованию — об этом я написал в ответе, — что у Германии достаточно сил, чтобы разгромить советские войска. Можете отправляться. Пропуск вам выдадут.
Орлов неторопливо положил пакет в полевую, сумку, козырнул, повернувшись на каблуках, быстро, строевым шагом направился к двери. В кабинет ворвался генерал Хапп. Он разгадал хитрость Орлова, который понял, что с командующим договориться будет легче. От Хаппа, кроме подлости, ничего ждать не приходилось.
— Стойте! — истерично закричал генерал.
Орлов остановился у порога. Между командующим и генералом Хаппом завязался спор.
— Вас фюрер обязал согласовывать действия со мной — с политическим советником.
— Что нахожу нужным, я согласовываю, — резко ответил фон Герман: он не терпел опеки и теперь с удовольствием сцепился с Хаппом.
— Почему без меня отправляете русских парламентеров?
— Я выполняю приказ главнокомандующего, — объяснил фон Герман, положив перед советником шифровку.
Генерал-лейтенант Хапп словно обжегся, когда прочитал на бумаге фамилию Гитлера. Слова фюрера были высшим законом для него. В шифровке говорилось: «Ультиматум отклонить, ответить русским, что они скоро почувствуют силу нашего удара».