— Жива! — радостно крикнул Михаил. — Разрешите, сейчас пущусь в пляс.
— Сейчас не разрешаю. Слушайте, — начала читать Галина Николаевна. — «Виктор Кузьмич сообщил мне, что Михаилу возвратят руку. Галя, ты не представляешь мою радость: Миша опять вернется в строй. Какими словами мне благодарить наших Хирургов? Милому казаку скажи, что я скоро напишу ему письмо. Поцелуй его за меня. Вера». Это поручение я не выполню. Пусть сама поцелует.
— Что это значит? — вдруг помрачнел Михаил, схватив здоровой рукой письмо. — Это не ее почерк.
Галина Николаевна не знала почерка Веры, не знала, что письмо написано не ее рукой. У нее у самой возникла тревога. Видимо, что-то неладное произошло со знакомой белоруской. «Может, ранена рука».
Михаил немного успокоился: что бы там ни случилось, Вера жива, раз она попросила отправить письмо. Они снова встретятся и тогда уже никогда не станут разлучаться. Почему так нескладно получается? Тогда, после мучительного плена, больше года ничего не знал о ней, считал погибшей. Теперь тоже жуткая загадка. Может, Вера без рук? Будь проклята война!
Зори менялись своим чередом. Сколько печальных предположений об участи Веры проносилось в голове Михаила! Забывал он о своей руке, о матери с отцом — все думал о девушке, ждал весточки с фронта. Галина Николаевна успокаивала казака: она каждый день заходила к нему, умела отвлекать его от грустных размышлений.
В один из обычных вечеров Галина Николаевна принесла только что полученный журнал, прочитала рассказ.
— Литературный час окончен, — сказала она. — Через час вам на перевязку.
— Галина Николаевна, нескромный вопрос: нельзя маму из Ростова вызвать? Так соскучился, что каждую ночь во сне вижу.
— Это в наших силах, — улыбнулся врач.
— Спасибо. Останемся живы — обязательно встретимся у нас на Дону. Я вас персонально в гости приглашаю.
Время шло. Как-то Михаил сидел за столом в комнате и читал «Фауста» на немецком языке, то и дело заглядывая в словарь. Тихо открылась дверь.
— Вот ваш сын, — сказала Галина Николаевна и ушла.
— Мишутка, родимый мой! — с порога закричала Анастасия Фроловна, бросаясь к сыну.
Слезы текли по морщинам ее лица. На радостях она не заметила, что у сына забинтована рука. Мать неотрывно смотрела в лицо Михаила.
— Родненький мой, уцелел, — всхлипывала она, осыпая сына поцелуями.
— Не совсем, маманя, видишь, — глазами указал Михаил на руку.
— Больно было, дите мое? — опять брызнули слезы у старушки.
— Боль пройдет. Вот если калекой останусь на всю жизнь…
— Не гутарь так. Жив остался — это счастье.
Она долго расспрашивала сына о его лечении, волновалась, болит ли рука. Наконец, сказав «слава богу», села рядом с ним.
Она рассказывала, как ждала его каждый день, берегла любимое угощение сына — донской рыбец, вяленный на солнце, откормила в сарайчике утку, закопала в землю бутыль водки с ранними сочными вишнями и теперь все это привезла с собой.
— Как отец? — спросила Анастасия Фроловна. — Жив?
— Живым оставил. Хорошо воюет папаня.
— А Вера? — поинтересовалась мать.
— С Верой что-то неладно, — загрустил Михаил.
Он вспомнил встречи с Верой, сдержанный смех девушки, ее загоревшее на войне лицо, осыпанное еле заметными веснушками, ее слова: иногда суровые, но правдивые, иногда нежные, как материнские ласки. Чем больше он думал о фронтовой подруге, тем больнее делалось на сердце. Эта боль не утихала: Михаил опять горько задумался. Мать смотрела на сына, переживала его тоску.
Михаил поднял голову. Лицо матери было мокрым от слез. Он улыбнулся, чтоб не показывать своих переживаний: у матери своего горя много, не надо добавлять ей еще. Пальцами здоровой руки стер с лица старушки слезы. Та немного успокоилась.
Зашла Галина Николаевна и, поговорив немного, сказала:
— Анастасия Фроловна, пойдемте обедать.
— А Мишутка? — влажными глазами смотрела мать на сына.
— Ему нельзя выходить из института.
— Я посижу еще, — сказала Анастасия Фроловна: не хотелось «стосковавшейся матери уходить от сына.
Галина Николаевна ушла. Михаил прильнул к плечу матери, обнял ее здоровой рукой за плечо. Самый дорогой человек, самый близкий друг рядом с ним.
Анастасия Фроловна ушла из палаты в час отбоя, а утром пришла, когда Михаил еще спал. Она села у койки и не сводила глаз с сына. «Спи, моя кровинушка, выздоравливай, мой мальчик».
Глядит и не наглядится мать на сына. Хочет поцеловать его в лоб, щеку, нос, но боится разбудить, потревожить. Мать тихо-тихо щупает его волосы, жесткие, вьющиеся. Вырос, возмужал. В памяти возникли картины дней, когда Мишутка был совсем маленьким. Тогда, помнит мать, волосы его были мягкие, как бархат.