— Я служу, не изменяя ему.
— Что вы делаете теперь? — спросил Пермяков.
— Ничего. Живу праздно, если не считать домашних забот.
— Праздность — мать пороков, труд — отец счастья. Я хотел пожелать вам счастья — взяться за труд. Ведь немцы — трудолюбивые люди. Да и вы, говорят, очень любили труд.
— Я и сейчас люблю, но нет дела по любви.
Как ни старался Пермяков вызвать замкнутого специалиста на откровенный разговор, это не удалось. Штривер не верил в прочность победы русских и поэтому, не говоря об этом прямо, отказывался от сотрудничества с ними. Он сказал сквозь зубы «до свиданья» и ушел.
2
Самолет, сделав круг, устремился вниз, на посадку. Он мягко стукнулся колесами о землю и покатился по цементированной дорожке, по которой во время войны разбегались «юнкерсы» и «хейнкели». Из воздушного корабля вышел Михаил Елизаров. На нем был белый китель с синими кантами, на плечах — золотистые погоны с четырьмя звездочками. На скрипящих хромовых сапогах блестели тонкие шпоры. Встречать Михаила пришли Тахав Керимов и Вера Усаненко. Вера была в летней гимнастерке с узкими медицинскими погонами. Лицо ее стало белее, пополнело. Михаил поставил свои тяжелые чемоданы, шагнул навстречу любимой. Тахав подхватил его чемоданы и понес их к машине.
— Дорогой мой!.. — прижалась к нему Вера. — Хорошо, как хорошо: ты опять здоров.
— Как твое здоровье? — обнимая девушку, спрашивал Михаил. — Ненаглядная моя, белорусская голубка…
Счастливые и радостные, они расспрашивали друг друга о родных и знакомых. Вера коротко рассказала о своем ранении. У нее была ранена правая рука. «Поэтому и письмо не сама писала», — подумал Михаил. Подбежал Тахав.
Салям! — обнял он Михаила. — Майор Пермяков просил передать извинение, что не мог приехать встречать тебя. Много у него на приеме цивильных немцев.
Разговаривая, друзья подошли к машине. Тахав уложил чемоданы в багажник, открыл заднюю дверку и жестом предложил Михаилу с Верой сесть.
Во дворе комендатуры Михаила ждал Кондрат Карпович. Перед волнующей встречей с сыном старый казак побрился, надел новую гимнастерку, накинул через плечо портупею с латунной пряжкой, подцепил клинок. Для него приезд сына был праздником. Когда Михаил вышел из машины, Кондрат Карпович снял фуражку с синим околышем и три раза поцеловал сына.
— Стало быть, с рукой, — осматривал он окрепшие пальцы. — Чудо чудес, как в сказке.
— Как видишь, наши врачи такое делают, чего и в сказке не бывает, — сказал Михаил. — В институте Благоразова делают операции сердца, мозга; хромых выпускают бегунами.
— Наука, — пожал плечами Кондрат Карпович, — напротив ничего не скажешь. Ученье — свет. Я вот за себя скажу. В войну немецкого слова не знал. А зараз, что ты думаешь, — с немцами объясняюсь, — с достоинством проговорил отец.
— Шпрехен зи гут дейч? — спросил Михаил.
— Гуты я все ферштею, — склонял казак немецкие слова на русский лад. — Каждый день слышу: гутен морген, гутен таг, гут комендант, гут казак, — приложил Кондрат Карпович большой палец к груди. Он ввел сына в свою комнату, в которой стояли две койки, и сказал:
— Наша временная хата.
Вера проживала в соседней комнате, соединявшейся с «хатой» казака внутренней дверью. Они жили с Кондратом Карповичем, как отец с дочерью, ели за одним столом, чай пили из одного чайника. Казак звал ее дочкой, а она его — папаней. Михаил внес в комнату Веры чемодан, сказал ей:
— Это все тебе. Хотел бы, чтоб ты померила московские обновы.
Он вышел и закрыл за собой дверь.
В комнату старшины вошла худосочная немка с добрыми синими глазами, высоким лбом с заметными морщинами. Из-под коричневой панамы выступали жидкие седоватые волосы. Женщина долго извинялась, что она потревожила уважаемого ею старшину, и поздоровалась с Михаилом.
— Добрый день, господин офицер.
— Здравствуйте, — поклонился Михаил. — Только не господин, а гражданин.
— Геноссе, — поправил старый казак. — Они меня, — он имел в виду немцев, — называют геноссе дер альтесте.
— Самый старший, значит, — уточнил Михаил пояснение отца.
— Точно, — самодовольно произнес Кондрат Карпович. — Так и есть и по годам и по службе. Не что-нибудь, а старшина комендатуры.
— Да… Лицо значительное, — заметил Михаил.
— Подходящее, — с гордостью сказал Кондрат Карпович. — Берта Иоахимовна, — по-русски назвал он немку, — наш повар. Из трудового сословия, работала у помещика кухаркой. Науку свою понимает крепко. Из картошки приготовляет тридцать блюд.