Выкрутасы Гебауэра еще больше убедили Торрена, что социал-демократический лидер и фашистский генерал поют одну песню. Профессор отодвинул принесенную Гебауэром бутылку вина и недвусмысленно сказал:
— Вы сотрудничаете даже с гитлеровцами!
Гебауэр не вынес этой жестокой правды, принял ее как выпад против него. Он разразился бранью, назвал профессора склочником, выжившим из ума. Профессор хотя и был потрясен бранью лидера, но ругаться не стал, молча надел плащ и покинул злосчастную квартиру. На улице он нахлобучил свою серую шляпу до самого носа, нагнул голову и шел по городу, тяжело размышляя: как выбраться из Бонна? Денег нет. Пропуска могут не выдать. Пошел профессор искать своего приятеля — хранителя печати.
Профессора и здесь настигла неудача. Приятель оказался ненадежным, как вешний снег. Узнав о гневе Гебауэра, он отвернулся от Торрена, даже в квартиру не пустил, извинился перед ним и посоветовал пойти в гостиницу.
— С чем? Ни денег, ни документа подходящего.
Профессор вышел на улицу и, не зная куда деваться, зашагал по мостовой. Он добрел до окраины, остановился перед дощатыми строениями. Жители называли их «бочками», а некоторые добавляли — «с сельдями». Строения были полукруглые, будто разрезанные пополам гигантские бочки.
Возле одной двери на дощечке, положенной на кирпичи, сидел пожилой человек в замасленной фуфайке. Это был машинист Зельберг. Его называли в Бонне «героем» за то, что он угнал из захваченного русскими города эшелон, в котором вместе с государственным архивом находилась и шайка крупных нацистов во главе с генералом Хаппом. Зельберг пригласил профессора присесть. У них сразу нашелся общий язык: Зельберг тоже старый социалист-демократ. Он приютил Торрена в своей маленькой квартире.
— Я не понимаю, что происходит, — сказал Зельберг. — Военные заводы опять задымились, опять оружие делают. Зачем? Что за философия?
— Философия реваншистов такова, — ответил профессор. — Если они делают бомбу — значит, сбросят.
— Было у меня два сына, не стало их. Осталось четверо внучат, подрастут — и тоже пошлют их за отцами… Садитесь, профессор, обедать. Правда, обед бедный. Суп из трех круп. Но я ни при чем. Такова система.
Профессору больно было слушать такие слова. Он не стал есть, хотя и был голоден.
Зельберг стал собираться в рейс в Берлин. Профессор Торрен воспрянул духом. Он надеялся как-нибудь проскочить с машинистом, хоть на паровозе. Зельберг мог бы помочь старику, но без пропуска не решился взять его на паровоз. Он обещал добраться до советской комендатуры и рассказать о скитаниях профессора.
— Скажите там, пожалуйста, — наказывал ему Торрен, — чтоб сообщили обо мне в Гендендорф, майору Пермякову. Тот хорошо знает меня. Не забудьте передать, что военный преступник генерал Хапп освобожден из тюрьмы.
На другой день жена Зельберга получила сколько-то картошки, брюквы, маргарина и накормила голодного профессора.
Вернулся Зельберг из Берлина. Он с восторгом рассказал о беседе в советской комендатуре:
— Какие славные люди! К генералу провели меня. Тот выслушал меня и сразу позвонил в Гендендорф. Что говорил, не знаю, не понимаю русского языка. А лично мне по-немецки: «Передайте профессору Торрену, пусть не падает духом, приедет наш представитель».
Социал-демократы заговорили о новостях. Зельберг сказал:
— Вернулся из Испании бывший «бог бомбардировочной авиации» — хозяин трех заводов. Американцы вошли к нему в акционерное общество. Выходит, ворон ворона не съест. Богатому и черти деньги куют.
— Меня эта махинация не изумляет. Я недавно вычитал о более ловкой, проделке. Деловые янки присвоили тысячи наших патентов на научные и технические открытия, оценивающиеся в десять миллиардов долларов. Теперь они торгуют этими патентами, как своей резиновой жвачкой.
— Прибирают нашу Германию к рукам, — вздохнул Зельберг. — Скоро скажут: Рурский бассейн — американская концессия.
— Уже сказали, — горестно усмехнулся Торрен. — Я прочитал об этом в конфискованной газете. Янки оформили сделку на вывоз рурского угля. Наши промышленники спохватились, решили оставить часть добычи для своих концернов. Тогда янки продали им наш уголь, который еще лежал под землей, но за перепродажу взяли семьдесят процентов прибыли.
— Совести хоть немного есть у них? — возмущался старый машинист.
— Бизнес родится без совести.
— А как в советской зоне? — спросил Зельберг.
— Там немцы сами управляют своими делами. Хозяином стал рабочий. На этой почве у нас с коммунистами разногласия. Рабочего надо подготовить, усовершенствовать, дать ему образование. А коммунисты берут его от станка и назначают директором, начальником службы. Даже бургомистром избрали токаря. Круто, чрезвычайно круто повернули жизнь.