Начали с осмотра обстановки офицерского блиндажа. В нем стояли четыре койки с матрацами и подушками. Над столом висела электрическая лампочка, светившаяся от аккумуляторов. Немцы собирались зимовать. Повел Михаил командира дивизии в доты, где бойцы упражнялись в стрельбе из немецких пулеметов.
— Очень хорошо! — с удовольствием отметил генерал. — Молодец, Елизаров, таких замечательных орлов воспитал. Вот это эскадрон!
— Эскадрон, — горестно протянул Михаил. — Двадцать человек. Долго не подходили полки; еще немножко, и немцы нас совсем бы уничтожили.
— Плоды лихачества, — напомнил Пермяков.
— Это с какой стороны смотреть, — заступился генерал. — Оборона здесь капитальная, в лоб ни за что бы не взяли.
Командир дивизии задумался, потом сказал:
— Товарищи, боевая задача сейчас — подготовить проходы через минные поля, чтобы пехота и танки смогли пройти напрямик.
— Саперы занялись, но заграждения сложны и опасны. Надо поискать сведущих немцев, — высказал свои соображения Елизаров.
Вера, оставшись в блиндаже, готовила обед из трофейных консервов. Пришел Кондрат Карпович. Заметил: «Закуски маловато, а вина хватило бы и на Маланьину свадьбу». Вскоре генерал Якутин отворил дверь блиндажа — Вера пригласила его к столу. Командир дивизии присел на кровать. Вера беспокоилась, куда делся Михаил: ведь для него она так старалась! Наконец младший лейтенант пришел. Он разыскал того шофера, который вез его сюда.
— Товарищ генерал, он знает проход, — доложил Михаил.
Вера внимательно, исподтишка осматривала казака. Лицо Михаила было теперь серьезным, возмужавшим, не таким юношеским, каким она увидела его в первое утро после бегства из Шатрищ. В глазах, поблескивающих от света, заметно сквозила тревога. Девушке вдруг захотелось успокоить казака, сказать ему несколько нежных, ласковых слов. Им так давно не удавалось поговорить откровенно, наедине.
Генерал понимающе подмигнул Кондрату Карповичу. Быстро прикончив закуску, так и не открыв трофейных бутылок, они вышли.
Вера приблизилась к Михаилу.
— Ну, здравствуй, казак, — шепотом сказала она. — По-настоящему мы еще и не поздоровались.
— Почему же так долго?
— Не удавалось, неприлично при людях.
— Да. Капитан Пермяков может наложить взыскание на вас за рукопожатие.
Это уже звучало упреком, но Вера не обиделась, сказала примирительно:
— Михаил Кондратьевич, если не хотите меня огорчить, не говорите глупостей. Скажите, почему волнуетесь?
— Я не волнуюсь.
— Не обманывайте меня, я вижу. Из-за карточки?
— Откровенно говоря, да. Пермяков назвал ее подозрительной. Что он хотел сказать этим? Неужели поверил тому, что увидел на последнем фото?
— Хотите, я поговорю с командиром полка? — предложила Вера.
— Ни в коем случае. Я не жалуюсь, по-дружески говорю с вами. Понимаете меня?
Вера не ответила: ее мысли были заняты совсем другим вопросом. Она не понимала, почему Михаил, когда-то ласковый и нежный с ней, теперь держался неприветливо, отчужденно. «Может, просто посерьезнел, или я разонравилась», — решила она. Вот и сейчас он стоит рядом, а о ней не думает: какой-то чужой, далекий. Девушка слегка прижалась к казаку, притихла, — так она готова была стоять вечность.
Послышался громкий разговор, Вера отскочила от Михаила, поспешно попросила, чтобы он достал из сумки альбом пленного.
— Дайте мне эти карточки. Я не хочу, чтобы вы мучились, глядя на них, — объяснила она.
— С условием, если я останусь жив, то вы мне вернете.
— Я все буду собирать на память о нашей фронтовой жизни, Миша. Почему мы называем друг друга то на «ты», то на «вы»? — вдруг упрекнула Вера, вспомнив их памятную поездку в Ростов к матери.
Елизаров смутился, обрадовался. Значит, даже здесь, в огне и дыму, она не забывает о нем, продолжает любить. Михаил, наклонившись к девушке, быстро поцеловал ее в щеку.
— Когда мне бывает трудно, я всегда думаю о вас, — сказал он, — и в эти минуты не боюсь смерти.
Вера почувствовала себя счастливой: это и есть любовь, если о ней думает человек в минуты страха и опасности.
В блиндаж, чуть покашляв у двери, вошел Кондрат Карпович. От звука стукнувшейся дверной скобы неожиданно проснулся Тахав, с недоумением осмотрев свое забинтованное плечо.
— Тахав очнулся, — бросился Михаил к товарищу. — Очень болит плечо?
— Немного, — с трудом улыбаясь, сказал башкир.
Посмотрев на перевязанную руку Кондрата Карповича, спросил:
— И вас задело?
— Пустяки, — отозвался тот. — Смогу ли держать поводья, вот что страшит.