Когда Пермяков закончил, Михаил сказал:
— Мы с вами вдвоем, товарищ командир полка. Разрешите откровенно поговорить.
— Я всегда приветствовал откровенность. Мы, по-моему, не враги, а друзья: вместе за одно дело воюем.
— Вы все-таки не признали своих ошибок на совещании у генерала, — слегка волнуясь, начал Михаил, — а отрицать ошибку — вдвойне ошибка. Вы как-то сказали: «Осознай ошибку и больше не ошибайся». Умно сказано. Ответьте, пожалуйста: вы говорите истину только для других? Вы извините меня, что я так резко ставлю вопрос. Коль к слову пришлось, хочется поговорить по душам. Вы — умный воспитатель, хороший политический руководитель, чуткий человек, но иногда ошибаетесь. А вам кажется, что ваше мнение всегда идеально. Вы не хотели и слушать меня, когда как-то зашел разговор о пополнении материальной части подразделения. Вы отчитали меня, даже оскорбили, когда я сказал вам о пароле. В военном деле дискуссий быть не может, но советы допускаются. Вы советов не признаете.
Пермяков внимательно слушал слова младшего лейтенанта, искренне удивлялся, что так дельно рассуждает Елизаров, которого он учил уму-разуму. Рядом с ним шел теперь совсем другой человек, не тот, что в первые дни фронтовой жизни. Он уверенно спорит со старшим по званию и опыту в военных делах. Спорить с начальником не полагается, но Пермяков допускал это в такой обстановке. В споре рождается истина, оттачивается мысль, а это полезно и ему, командиру полка, и другим.
Капитан мысленно давно уже согласился с Елизаровым, но сознаться в своей неправоте тяжело. И он решил пока защищаться:
— Товарищ Елизаров, как вы думаете, у вас бывают ошибки?
— За одну печальную ошибку вы хотели отдать меня под суд. Я буду благодарен вам до самой смерти за то, что дали возможность искупить свою вину, — искренне признался Михаил.
— Слушая вас сегодня, Михаил Кондратьевич, — продолжал Пермяков, — я осознал не только свои ошибки, но начинаю осмысливать и ваши. Вы слишком самостоятельным хотите быть. Правда, инициативу я всегда приветствовал и буду приветствовать. Но что плохо? Вы не согласовываете свои действия. Чрезмерная независимость может принести вам когда-нибудь огромный вред. Любое начинание только выигрывает, если оно взвесится и обсудится вместе с другими. Я сам это почувствовал сегодня на совещании у генерала.
Слушая командира полка, Михаил убеждался в том, что Пермяков не злится за критику. Как всегда, строг, но справедлив. Елизаров дружески козырнул, примирительно сказал:
— Слушаюсь, товарищ командир полка, я учту ваши замечания.
7
Дивизия была на переформировании. Пополнение прибыло молодое. Работы с новичками много. Кондрат Карпович, назначенный старшиной эскадрона, наводил суровые порядки. Подкручивая усы, он наказывал молодым солдатам:
— Прежде всего казак должен коня в сытости держать. Сам голодай — коня корми. Опять-таки чистота амуниции. Удила, мундштуки, стремена серебром чтоб горели. Седло так потребно натереть, чтобы перед ним можно бриться.
Кондрат Карпович почти каждый день осматривал оружие и был особенно требовательным в этом деле. Он пришел во взвод, в котором командиром первого отделения был Тахав, только что вернувшийся из санбата. Хотя старшина отлично знал всех казаков, но по примеру старших командиров, придя в подразделение, обычно спрашивал:
— Кто здесь командир?
— Командир отделения сержант Керимов, — четко отвечал Тахав, чтобы доставить удовольствие старому казаку.
— Чей автомат семнадцать ноль пять? — старшина посмотрел в дуло оружия.
— Сержанта Керимова, — опять задорно ответил Тахав.
— Грязно. Получите наряд, сержант Керимов, — безапелляционно сказал Кондрат Карпович. — В службе ни родни, ни дружбы… Не вступать в пререкания.
Старшина продолжал обход. Он осматривал клинки, с удовлетворением ухмылялся себе под нос. Состояние шашек Кондрат Карпович признал образцовым. Все были начищены, блестели на солнце, как зеркальные стекла, и тонко смазаны ружейным маслом.
— Добре казаки содержат холодное оружие, молодцы, надо объявить благодарность, — бормотал Кондрат Карпович… — Елки зеленые! — вдруг воскликнул он, взявшись за клинок, стоявший в углу, за кроватью. — Чей?
— Ветеринара, — ответил Тахав.
— Кличь его сюда.
— Он не подчинен командирам взводов.
— Все одно. Я ему зараз покажу подчинение.
Вошел Яков Гордеевич. Рукава гимнастерки были засучены. За время армейской службы он стал заправским ветеринаром, прочитал много книг о своей службе.