— Что за пессимизм? Говори.
Михаил сказал все-таки, но таким подавленным голосом, что всем стало грустно.
В комнату вошел Пермяков. Ему было присвоено звание майора. Он извинился, что опоздал, поздравил конников с награждением, парторга с присвоением офицерского звания. Только Михаилу ничего не мог сказать приятного. Тяжелее стало у казака на душе. Хоть бы скорее узнать, что написано в проклятой газете! Начальник политотдела, отправляясь в другие полки, сказал, что вернется через три часа. Как долго тянется это время!
Торжественный вечер в подразделениях кончался. Михаил, Элвадзе, Кондрат Карпович и Яков Гордеевич пришли в свою квартиру. Зажгли керосиновую лампу, включили радио. Услышали знакомый голос диктора, сообщившего, что наши войска на подступах к Минску.
— А по сему случаю разрешаю выпить еще по одной, — Кондрат Карпович, достав заветную бутыль, налил в кружку спирта, выпил залпом.
— Разошелся, — с горечью сказал Михаил. — Довольно.
— И старый конь ест ячмень, — крякнул старшина.
— Правильные слова, — сказал Яков Гордеевич, — старый казак гуляет, а саблю не выпускает. Все хорошо, но с тобой, Михаил Кондратьевич, неладно получилось, — с сочувствием проговорил он. — Хоть бы до собрания или после собрания сообщили. Что же такое в газете про вас?
— Понятия не имею, — проговорил Михаил, — накаркали фашисты что-нибудь.
— Гадать не будем, — заметил Элвадзе. — Приедет начальник политотдела — узнаем.
Михаил молчал, все было немило: слова друзей, их сочувствие, даже мысли о Вере, вдруг возникшие, удручали его. Она обещала прийти на вечер — не пришла. «Наверное, узнала про плохую весть и отвернулась от меня». Чем больше Михаил думал о ней, тем горше становилось. Он вспомнил поговорку: друзья познаются в беде.
— Не горюй, сын, — пытался Кондрат Карпович подбодрить сына. — Если душа чиста, свинья не съест.
— Перестань убаюкивать, пустые слова, — оборвал Михаил отца.
— Ты не сердись, — вмешался Элвадзе. — Старый ворон зря не каркнет.
— Точно. Если натворил что в плену, то скажи лучше, — сказал старый казак.
— Да перестань же, черт возьми! Натворил, — передразнил Михаил отца. — Что натворил?
В комнату вошла Вера. На голове у нее была кавалерийская фуражка, на груди блестели медаль и орден. Она звякнула шпорами, прицепленными впервые за время службы на фронте. Михаил сразу улыбнулся, бросился ей навстречу, воскликнул:
— Чем не казак!
— Прошу извинить, что не пришла к вам на ужин — отправляла больного в санбат, — объяснила она.
— Извиняем, садитесь, спасибо, что хоть поздно пришли.
Михаил почувствовал, что с Верой ему стало веселее, спокойнее. Он налил ей вина, достал из своей сумки плитку шоколада и мандарин, припрятанный им на обеде у командира дивизии: там он был перед приходом во взвод.
— Чем богаты, тем и рады, угощайтесь, — поднес Михаил, чуть наполнив кружку, взятую у Кондрата Карповича.
— А сами? Я одна не буду пить.
Кружки появились мгновенно.
— Что за беда стряслась, товарищ полковник?
— Нехорошее дело, заявление вашего сына фашисты напечатали в своей газете, написано: «Гитлеру слава».
— Как так Гитлеру слава? Предательство! — схватился Кондрат Карпович за эфес клинка.
— Не сметь! — Начальник политотдела остановил руку казака.
— Тарас Бульба не спрашивал: сметь или не сметь? Мой сын, за измену — моя власть над ним.
— Никакой измены нет, — сказал Михаил. — Пусть трибунал разберет.
— Хватит моего трибунала, — грозно воскликнул Кондрат Карпович, — если только сказал: «Гитлеру слава»!
Свиркин успокоил его:
— Не волнуйтесь, старшина, вина вашего сына требует еще доказательства.
Елизаров-младший вспылил:
— Не уговаривайте его, товарищ полковник. Пусть трибунал разбирается. Пусть там судят.
— Это решит командование. Голову не вешайте. Все хорошенько продумайте и напишите объяснение. До свидания!
Кондрат Карпович с горя улегся спать. Вера, чтобы не мешать Михаилу, ушла.