Но выбора нет. Потому что “аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети” вот уже третью неделю. А мне до зубного скрежета нужен этот треклятый Кирилл. Точнее не мне, а Мирону Ильичу. Видимо, все же что-то не так с мальчонкой. Блин! Надо было хоть результаты теста прочесть. Нет, я папеньке, конечно, верю, но странно все это…
Дверь нужного подъезда призывно открыта. Хотя, почему-то кажется, что домофон просто напросто сломан. В таких-то развалинах… Наверняка тут живут алкаши или наркоманы… Брррр.
Нехотя, словно бы насильно, заталкиваю вперед свою тушку. Удивительно, но здесь даже не воняет. Цветы на подоконниках между этажами, причудливые картинки из советских мультиков на стенах… Это несколько не укладывается в мое понимание бедных районов. Разве тут не должен быть обоссаный подъезд?
Недорогая, но довольно крепкая с виду нужная мне дверь расположилась на третьем этаже. Нажатие на кнопку с цифрой двадцать два отозвалось щебетанием птиц. Какой милый звонок, надо же. Однако, ответом мне была гробовая тишина. Ни шагов, ни шорохов не последовало. Я позвонила еще раз. Ситуация не изменилась. А потом ещё и ещё.
— Дочка, ты к Кирюше? — окликнула меня пожилая женщина, выглянувшая из соседней квартиры.
От неожиданности я лишь согласно кивнула.
— Ой, горе-то какое… Ой! На вот, — причитая, женщина протянула мне что-то, напоминающее старый чехол от мобильного на молнии. — Это ключница. Мне ее еще Анушка оставляла. Мало ли.
Дрожащими руками забрала странный предмет коричневого цвета. Потянула вниз молнию — действительно, ключница. А я таких и не встречала нигде.
— Спасибо, — как-то заторможенно пробормотала я, продолжая разглядывать диковинку.
— Ты иди, иди, — кивнула головой на дверь Малышева. — Я вчера заглядывала, Кирюшка совсем плох, — всхлипнула женщина.
Дальше тратить время на разговоры не хотелось. Вся моя злость на Малышева как-то неожиданно для меня трансформировалась в страх за него. Недолго провозившись с замками, я, наконец, попала в квартиру.
Меня чуть тут же не прополоскало. Боже! Ну и вонь! Так вот куда она вся из подъезда делась! Запах перегара, пота и чего-то протухшего, против моего согласия, пробирался внутрь. Но гораздо сильнее пугало другое: я словно бы попала на свалку — такой погром был в маленькой квартире. Сколько дней Малышев на воле? Разве можно успеть устроить ТАКОЕ?!
И, что еще хуже: в центре всей этой картины валялось тело, пьяное и явно немытое. Кирилл. Кажется, живой. Да что же произошло? Даже мое черствое сердце предательски екнуло.
Малышев вяло закопошился. Явно с большим трудом разлепил глаза и с каким-то невнятным мычанием уставился на меня. Наверное, пытался узнать, кто перед ним находится. Взъерошенные волосы, серо-зеленая кожа, потухшие глаза, которые не скрывали очки… Он словно бы постарел лет на двадцать. Господи! Какой ужас…
Однако, в следующую секунду произошло нечто невообразимое. С нечеловеческим рыком Кирилл подскочил на ноги, и буквально в два шага оказался около меня. Я попробовала отступить, а он, схватив меня рукой за горло, прижал к стене. Мне было не больно, но вырваться из ловушки возможности не было. Малышев впился в мое лицо обезумевшим взглядом. Так страшно мне не было никогда. Даже тогда, в офисе. Или когда я потеряла ребенка.
— Это все из-за тебя, дрянь! — обдавая перегаром, прохрипел Кир. — Ненавижу!
Твою мать! Почему, и почему я не прочла сраное досье, собранное Домовым? Почему не выслушала его перед отъездом? Дура! Вдруг там что-то о психическом состоянии написано? А что, если он, все-таки, мой брат? Черт, черт! Что же делать?! Папенька, на что же ты заставил меня пойти?!
— Кирилл, — чуть собравшись, тихо пролепетала. — Я… очень виновата перед тобой…
Помнится, читала где-то, что при разговоре с невменяемым человеком нужно поддакивать ему.
Удивительно, но мои слова, вероятно, сработали, потому что Малышев отпустил мое горло и отшатнулся.
— Господи, — оседая на пол, пробормотал Кирилл. — Как же я тебя ненавижу!
Очень хотелось узнать, какую вину вменяют, но я не решилась спросить.
По-хорошему, мне бы бежать отсюда, вызвонить того же Хишанова, пусть бы сам выбивал дурь из мальчонки. Однако, мое тело решило иначе: ноги внезапно ослабли, и я рухнула рядом с пьяным телом.
Страх я больше не испытывала, почему-то, вдруг осознав, что у Малышева было столько возможностей причинить мне вред, но он… не стал.
Мое сердце предательски сжалось, а рука против воли потянулась к темной макушке. Едва мои пальцы коснулись жесткой шевелюры, как почти обмякшее тело Малышева заметно напряглось. Я хотела убрать руку, но когда она скользнула по колючей щеке, почему-то решила оставить. Так непривычно, ведь Малышев мне казался этаким ванильным мальчонкой без единой щетинки.