— Нет, — опережает меня Злата, — мама Майя просто сильно замерзла, да Майя?
— Да, моя куколка, так что ты беги, поиграй со своими пупсами, ты их уже выложила из чемодана?
— Конечно! — она весело хлопает в ладошки, — сейчас я пойду их накормлю, — она, слава Богу, убегает в гостину.
— Что случилось дочка?
— Мне нужно домой, к маме.
— К маме? — с удивлением спрашивает Петр Михайлович.
— Она тяжело больна, ее дни сочтены. Мне нужно ее увидеть. Она моя мать, как бы там ни было..
— Конечно-конечно, поезжай.
— Папа, она вся горит! Потрогай ее.
— Я… вызову такси.
— Господи! Ну куда ты в таком состоянии?
— Я должна поехать, иначе я никогда не прощу себя.
— Я отвезу тебя.
— Не стоит, у вас гости, пожалуйста, ничего не отменяйте из-за меня.
— Как это? Я так не могу! — упрямо спорит Петр Михайлович, — тебя отвезет мой водитель.
— Я буду волноваться, — говорит Злата и тянет меня за руку наверх по лестнице, — ты примешь горячий душ, переоденешься, я тебе сделаю терафлю, потом отпущу.
— Злат..
— Никаких Злат. И не стой подолгу на улице! Простынешь, если уже не простыла!
После горячего душа озноб покидает мое тело. Я надеваю теплые джинсы с начесом и теплый вязанный свитер, спускаюсь вниз, где меня уже ждет Злата с кружкой лекарства.
Всю дорогу я плачу, маленькими солеными слезами. В горле першит, боль давит на грудную клетку, я не могу успокоится. Водитель то и дело смотрит в заднее зеркало и спрашивает все ли со мной в порядке?
Злата и Петр Михайлович периодически звонят водителю, спрашивают обо мне. Потом на телефон мне приходит смс от Златы:
Все таки, мне надо было не слушаться тебя и поехать с тобой!!!
Когда она ставит восклицательные знаки в конце предложения, тем более три, это значит она кричит.
Я долго стою перед воротами в когда-то родной дом и не смею шагать вперед.
— Я подожду вас здесь, — говорит вдруг появившийся ниоткуда водитель.
— Не стоит, спасибо вам большое.
— У меня приказ не оставлять вас здесь. Я подожду вас, когда закончите, отвезу обратно.
— Не стоит меня ждать, правда, — отвожу от него взгляд, смотрю на знакомую калитку, такого же цвета, как три года назад, — Я не знаю, как скоро освобожусь, — отвечаю и открываю скрипучую калитку.
Глава 40
Родной двор возвращает меня в прошлое.
Старые качели, осыпанные снегом, качаются и скрипят, висят там же. И велосипед Самира, все стоит на своем месте. Правда сейчас он навряд ли сможет прокатиться на велосипеде, потому что вырос с них. Наш с ним волейбольный мячик, сдутый, лежит под снегом. Ничего не изменилось, даже старая лавочка на своем месте.
Слезы текут по лицу ледяной дорожкой. Мороз и ветер усилился, вечерами становится еще холоднее. Я осматриваю двор, наш с Самиром детский смех, наши детские шуточки, споры и обиды звоном отдаются в ушах. Боже, как же хочется вернутся в детство! Такое беззаботное, безобидное.
Но увы…
Самир выходит в одной футболке и бежит в мою сторону:
— Ты приехала? — обнимает, — я знал, что ты приедешь. Не зря ждал.
— Я не смогла бы не приехать.
— Отец ждет. А вот мама…
— Мама не ждет?
— Я не сказал ей, что встретил тебя. Боялся расстроить ее, если бы вдруг ты не приехала. Пошли, зайдем внутрь.
— Мне так страшно…
— Не бойся… ты чего, — Самир дрожит от холода, это и заставляет меня шагнуть в дом, — это твой дом тоже! Ничего не изменилось, — дрожащим голосом говорит брат, помогая мне снять куртку и платок, — только ты изменилась, — смотрит с восхищением, чем придает мне уверенности шагать вперед.
В гостиной узнаю нашу вредную соседку, так по-хозяйски расиживающую на диване с чашечкой чая на руках.
— Она каждый вечер приходит навещать маму, — шепчет на ушко брат. Я киваю и здороваюсь.
— Оо! — отзывается тетя Самира, — явилась распутная девица! — смотрит с презрением, — да еще и в таком виде, — ставит чашку на стол, открывает рот, чтобы еще съязвить, да только не успевает.
— Вы на свой вид посмотрите, а ее не трогайте! — Самир крепче сжимает мою руку.
— Где ты видела мою распущенность? — я смелею после слов брата, — аа??? Отвечай, где ты видела мою распущенность?
— Еще и язык остренький появился! Руку подай — откусит по локоть! — все не угомонится тетя Самира.
— Не смей трогать мою дочь! — тело покрывается мурашками, когда за спиной слышу голос отца. Слезы застывают на глазах, мне страшно перевернуться назад, — Асият? — произносит дрожащим голосом, а потом уверенным, — Дочка!