— Господи… а ты веришь? Что я занималась плохим делом? — и спрашиваю и боюсь услышать ответ. Ком застрял в горле, я плачу и теряю дар речи, пока жду ответа.
— У меня даже мыслей таких не было, — только после этого я облегченно вздыхаю, делаю глоток чая, чтобы ком не задушил меня.
— Ну даже человек, нанятый папой, не смог найти о тебе ничего. Будто ты испарилась, исчезла. Просто так, с лица земли. О тебе нигде нет никакой информации. Как так Асият?
— Я… - отворачиваюсь от него, смотрю в окно, на проходящих людей, все куда-то спешат. Только лишь мы с Самиром сидим, никуда не спешим. Но мне так кажется, что не спешим, пока Самиру не звонит папа.
— Асият, папа звонил. Нам нужно возвращаться домой. Поедешь с нами? — я отрицательно мотаю головой и горько плачу, — там мама. Она болеет. У нее… она когда тогда вернулась от тебя, заболела, и до сих пор болеет.
— Как так? — я вытираю салфеткой сопли и слезы.
— У нее онкология Асият. Последняя стадия. Ей осталась недолго.
— Что? — я вздрагиваю, будто меня ошпарили кипятком, — Чем она тогда заболела? Чем? Господи, что за болезнь такая?
— Папа продал все оставшееся хозяйство, чтобы вылечить маму. Но эту болезнь не победить. Поедешь, с нами? Мама только и мечтала в последнее время, чтобы увидеть тебя перед смертью. Иногда мне кажеться, что она не умирает только лишь для того, чтобы увидеть тебя. Ждет. Может я и не прав.
— Господи! — я прикрываю рот ладонью, не верю во все происходящее, мама умирает?
— Это последнее ее посещение онкологии. Врач сегодня увеличил дозу обезболивающих. Она уже давно на наркотиках, чтобы терпеть боль.
— Нет, не может быть! Скажи, что это неправда! — я реву, не могу остановиться.
— Если ты надумаешь приехать, ты знаешь где мы живем, — произносит Самир обиженно. Видимо понимает, что сейчас я не готова встретиться с мамой. Встает, забирает куртку и шагает на выход.
Я долго еще не могу прийти в себя. Просто сижу и плачу. Пока мне не звонит Злата.
— Только не говори, что ты который час подряд проходишь собеседование! — возмущенным голосом говорит Злата, не дожидаясь моего але, — папа разжег костер и пригласил гостей, всех наших родных и любимых людей в честь Жени, хочет познакомить с ними и тебя. И да, Женя сказала, что ничего есть не будет, если мама Майя не приедет! Вот так! Так что поднимай свои булки и едь домой! — на одном дыхании говорит Злата, не давая мне возможности вставить хоть слово.
— З-злата, — говорю прорезанным голосом и еще сильней и громче плачу, — Злата, ты мне так нужна!
— Боже Майя, ты где?
— Я… я в каком-то кафе.
— Скинь геолокацию, я приеду.
— Не надо милая, займись дочкой и отцом, — я всхлипываю, — я сейчас вызову такси.
— Скажи мне что случилось? Почему ты плачешь?
— Я скоро приеду, расскажу.
Такси останавливается у входа в дом Петра Михайловича. Я расплачиваюсь, выхожу. Так холодно, ужасно холодно, мороз и ветер пронизывает тело насквозь. Я дрожу и стучу зубами, пока шагаю ко входу в дом. Злата видит меня через большое окно и выходит встречать меня.
— Боже Майя! — она тянет за руку меня внутрь. Пока мы сидели в кафе, моя потная одежда успела высохнуть, но меня знобит и я ничего с этим не могу поделать, — что случилось, девочка моя? — она помогает мне снять куртку и платок.
— Я встретила Самира. То есть он меня узнал… и.
— Твоего брата? — она прикрывает рот ладонью.
— Мама, — меня разрывает, слезы начинают литься из глаз. — Мне нужно домой! — осознание приходит внезапно и спешно начинаю собираться обратно в дорогу, — вызови мне такси, пожалуйста.
— Что с мамой? Подожди. Ты вся горишь! Я никуда тебя не отпущу.
— Мама тяжело больна… Злата, она ждет меня!
— Ура! Ура! Ты приехала? — Петр Михайлович идет к нам прихожую с Женей на руках, видимо не дождался, чтобы я прошла в гостиную, Женя тянет руки, проситься ко мне. Я забираю ее, целую и крепко обнимаю, — мама ты плачешь?
— Нет, — опережает меня Злата, — мама Майя просто сильно замерзла, да Майя?
— Да, моя куколка, так что ты беги, поиграй со своими пупсами, ты их уже выложила из чемодана?
— Конечно! — она весело хлопает в ладошки, — сейчас я пойду их накормлю, — она, слава Богу, убегает в гостину.
— Что случилось дочка?
— Мне нужно домой, к маме.
— К маме? — с удивлением спрашивает Петр Михайлович.
— Она тяжело больна, ее дни сочтены. Мне нужно ее увидеть. Она моя мать, как бы там ни было..
— Конечно-конечно, поезжай.
— Папа, она вся горит! Потрогай ее.
— Я… вызову такси.
— Господи! Ну куда ты в таком состоянии?
— Я должна поехать, иначе я никогда не прощу себя.
— Я отвезу тебя.
— Не стоит, у вас гости, пожалуйста, ничего не отменяйте из-за меня.
— Как это? Я так не могу! — упрямо спорит Петр Михайлович, — тебя отвезет мой водитель.
— Я буду волноваться, — говорит Злата и тянет меня за руку наверх по лестнице, — ты примешь горячий душ, переоденешься, я тебе сделаю терафлю, потом отпущу.
— Злат..
— Никаких Злат. И не стой подолгу на улице! Простынешь, если уже не простыла!
После горячего душа озноб покидает мое тело. Я надеваю теплые джинсы с начесом и теплый вязанный свитер, спускаюсь вниз, где меня уже ждет Злата с кружкой лекарства.
Всю дорогу я плачу, маленькими солеными слезами. В горле першит, боль давит на грудную клетку, я не могу успокоится. Водитель то и дело смотрит в заднее зеркало и спрашивает все ли со мной в порядке?
Злата и Петр Михайлович периодически звонят водителю, спрашивают обо мне. Потом на телефон мне приходит смс от Златы:
Все таки, мне надо было не слушаться тебя и поехать с тобой!!!
Когда она ставит восклицательные знаки в конце предложения, тем более три, это значит она кричит.
Я долго стою перед воротами в когда-то родной дом и не смею шагать вперед.
— Я подожду вас здесь, — говорит вдруг появившийся ниоткуда водитель.
— Не стоит, спасибо вам большое.
— У меня приказ не оставлять вас здесь. Я подожду вас, когда закончите, отвезу обратно.
— Не стоит меня ждать, правда, — отвожу от него взгляд, смотрю на знакомую калитку, такого же цвета, как три года назад, — Я не знаю, как скоро освобожусь, — отвечаю и открываю скрипучую калитку.
Глава 40
Родной двор возвращает меня в прошлое.
Старые качели, осыпанные снегом, качаются и скрипят, висят там же. И велосипед Самира, все стоит на своем месте. Правда сейчас он навряд ли сможет прокатиться на велосипеде, потому что вырос с них. Наш с ним волейбольный мячик, сдутый, лежит под снегом. Ничего не изменилось, даже старая лавочка на своем месте.
Слезы текут по лицу ледяной дорожкой. Мороз и ветер усилился, вечерами становится еще холоднее. Я осматриваю двор, наш с Самиром детский смех, наши детские шуточки, споры и обиды звоном отдаются в ушах. Боже, как же хочется вернутся в детство! Такое беззаботное, безобидное.
Но увы…
Самир выходит в одной футболке и бежит в мою сторону:
— Ты приехала? — обнимает, — я знал, что ты приедешь. Не зря ждал.
— Я не смогла бы не приехать.
— Отец ждет. А вот мама…
— Мама не ждет?
— Я не сказал ей, что встретил тебя. Боялся расстроить ее, если бы вдруг ты не приехала. Пошли, зайдем внутрь.
— Мне так страшно…
— Не бойся… ты чего, — Самир дрожит от холода, это и заставляет меня шагнуть в дом, — это твой дом тоже! Ничего не изменилось, — дрожащим голосом говорит брат, помогая мне снять куртку и платок, — только ты изменилась, — смотрит с восхищением, чем придает мне уверенности шагать вперед.
В гостиной узнаю нашу вредную соседку, так по-хозяйски расиживающую на диване с чашечкой чая на руках.
— Она каждый вечер приходит навещать маму, — шепчет на ушко брат. Я киваю и здороваюсь.
— Оо! — отзывается тетя Самира, — явилась распутная девица! — смотрит с презрением, — да еще и в таком виде, — ставит чашку на стол, открывает рот, чтобы еще съязвить, да только не успевает.