Выбрать главу

— У меня от твоего джаза все чешется, — хмурится мама, как только слышит первые ноты.

Папа подходит к ней, начинает в шутку почесывать ей плечи и спину, потом сгребает в охапку.

И мама сменяет гнев на милость. Но как только папа уходит, она возвращает свой диск на место.

А я больше всего люблю кантри: даже не знаю, чем меня так привлекает сочетание громкого надрывного пения и бренчания на гитаре. У музыки кантри лимонный вкус. Только она не просто кислая на вкус, а пряно-сладкая, как лимонная глазурь или как холодный искрящийся лимонад. Каждый аккорд — лимонный праздник! Обожаю кантри и обожаю лимоны!

Помню, я была совсем малышкой, мама кормила меня на кухне завтраком. И вдруг из радиоприемника звучит:

Эльвира, Эльвира! Со мной моя Эльвира! И я пою: Ум-па-па, ум-па-па, Хей-хо…

Откуда-то я уже знала эту песню — наверное, слышала по телевизору или по радио, вот и запомнила. Я аж завизжала от радости и чуть не выпала из стульчика. Изо всех сил я пыталась показать на приемник, а выходили только гримасы, да руки с ногами судорожно дергались. Мне очень хотелось снова услышать эту песню. Но мама ничего не поняла: только смотрела на меня растерянно, как на сумасшедшую.

Откуда мама могла знать, что песня «Эльвира» группы «Окридж бойз» мне ужасно понравилась, если я сама не сразу это поняла? Как было объяснить, что она вся состоит из золотисто-зеленых цитрусовых нот и пахнет только что разрезанным лимоном?

Если бы я могла удержать в руках кисть — такая бы вышла картина, класс!

Качнув головой, мама поднесла к моему рту следующую ложку яблочного пюре. О скольком же она не догадывается…

Я рада, что ничего не забываю. В моей памяти находится место для каждого прожитого мига. Хотя толку от этого мало, ведь я ни с кем не могу поделиться своими воспоминаниями, не могу ни о чем рассказать.

Вообще у меня в голове засело много всякой ерунды: я помню, как к нёбу прилипло несколько овсяных хлопьев, помню, как однажды плохо прополоскала рот и полдня не могла избавиться от привкуса зубной пасты.

В памяти прочно сидит утренний запах только что сваренного кофе, он смешивается с запахом жареной ветчины и с выкриками разносчиков газет.

Но больше всего места в моей памяти занимают слова. Вокруг миллионы слов, и все, кого я знаю, пользуются ими легко, даже не задумываясь.

Ведущие телемагазина: «Купите две наших чудо-швабры и получите третью в подарок. Спешите. Предложение ограничено!»

Почтальон — маме: «Доброе утро, миссис Брукс. Как дочка? Растет?».

Церковный хор: «Аллилуйя, аллилуйя, аминь!» Продавщица в супермаркете: «Спасибо за покупку! Приходите к нам еще».

Любой может сказать все словами. Любой, но не я. Уверена, большинство людей даже не понимают, какая сила таится в словах. А я понимаю.

Мыслям нужны слова. Словам нужен голос.

Мне нравится, как пахнет мамин шампунь.

Мне нравится прикасаться к папиной небритой щеке.

Но я не могу им об этом сказать.

Глава третья

Я не сразу поняла, что отличаюсь от других. Я быстро соображаю, легко запоминаю любую мелочь, так почему же у меня не получается делать, что делают все? Это было странно. Конечно, я злилась.

Однажды — мне еще года не было — папа принес белого игрушечного котенка, мягкого и пушистого, как раз для неуклюжих детских пальчиков. Я сидела, надежно пристегнутая в детском кресле-качалке, и рассматривала свой мир: зеленый ковер и такой же зеленый диван. Мама вложила мне в руки котенка. Я разулыбалась.

— Ой, какого тебе папочка принес шкодика, — тоненько засюсюкала мама. Взрослые часто так разговаривают с детьми.

«Что еще за шкодик?» — подумала я. Тут, бывает, не сразу сообразишь, что обычное слово значит, а они еще выдумывают всякое…

Мне нравилось держать котика: мех оказался прохладным, гладким, приятным на ощупь. Потом я уронила игрушку на пол. Папа снова вложил ее мне в руки. Я изо всех сил старалась удержать котика, но ничего не вышло: игрушка упала. Я заревела от обиды.

— Ну, попробуй еще раз! — Помню, папа меня успокаивает, а у самого голос такой расстроенный. — Давай еще разок, все получится.

Снова и снова он вкладывал мне в руки игрушку, но я никак не могла ее удержать, роняла на зеленый ковер.

А сколько раз на этот ковер падала я сама! Хорошо его помню: он был довольно страшненький, особенно вблизи — наверное, ворс на нем вытерся еще до моего рождения. Упав, я не могла подняться или перевернуться, поэтому до прихода кого-нибудь из родителей мне оставалось только лежать, уткнувшись лицом в колючий ковер, воняющий прокисшим соевым молоком, и разглядывать переплетение нитей.