На оставшиеся деньги покупаю пакет самого дешевого корма для Шанса, буханку хлеба и двухлитровую бутылку воды. На первое время хватит. Ночевать ходим на крышу. Думаю, не стоит уточнять, какую именно. Мне там спокойно, как нигде, а в условиях летней жары, вполне даже комфортно. Решать, что делать дальше нет ни сил, ни желания. Единственное, что держит меня на плаву – беспокойство о здоровье Дарьи Семёновны и забота об её безбожно разбалованном псе. Кстати, низкосортный корм всё-таки оскорбляет явно привыкшего к изыскам Шанса. Он демонстративно им отплёвывается, и, сложив голову на передние лапы, тоскливо хмурит широкий лоб в глубокую складку.
Существует, конечно, вариант взять неженке что-то получше, воспользовавшись деньгами его хозяйки, но, погладив края подживающего клейма, с ходу отметаю эту мысль. В чужой кошелёк я больше в жизни не полезу.
Собачий корм на вкус действительно отвратителен. Самолично в этом убедившись, прощаю взгрустнувшему пёсику его маленький каприз, и третью ночь мы проводим лёжа в обнимку под доставучий аккомпанемент комаров, разбавляемый урчанием наших пустых желудков. Где-то посреди ночи просыпаюсь от того, что Шанс бессовестно тащит из под моей головы свёрнутый подушкой пуховик. Ну и Бог с ним, он теперь мой единственный друг, а для друга ничего не жалко, так ведь?
Наутро, потирая онемевшую шею, окончательно убеждаюсь, что романтика кочевой жизни абсолютно не моё. Поэтому тщательно умываюсь остатками воды, заплетаю пыльные волосы в две тугие косы и, привязав Шанса к железной перекладине парапета, плетусь в больницу. Мне нужно любой ценой увидеться с Дарьей Семёновной, чтоб вернуть сумку и разузнать, куда можно временно пристроить её питомца. А после начну поиски работы. Хоть диспетчером такси, хоть посудомойкой, без разницы, хватало бы на еду. Искупаться я ночью и в речке могу, она недалеко, а вот есть хочется так, что кишки сводит.
Телефон приходится продать, всё равно давно разряжен да и звонить мне больше некому. Зато, после долгих уговоров и небольшого презента в виде нескольких купюр, вырученных с его продажи, мне разрешают навестить спасённую женщину. Правда, предупредив, что время приёма ограничено десятью минутами, поскольку её состояние ещё не до конца пришло в норму и лишние эмоции ей могут повредить.
– Я ждала тебя, деточка, – раздаётся, едва я закрываю за собой дверь в палату. Меня охватывает облегчение, когда я вижу её тронутые здоровым румянцем впалые щёки, в обрамлении мягкого облака седых волос.
– Ждали? – приятное чувство, что обо мне кто-то думает, неожиданно согревает. Оно для меня столь же непривычно, как и добродушная, тёплая улыбка. Столь искреннее участие мне откровенно в диковинку.
– Ещё бы, должна же я отблагодарить свою спасительницу. Врач по секрету нашептал, что выкарабкалась я исключительно твоими стараниями. Ты мой ангел-хранитель, не иначе. Как зовут-то тебя, милая?
– Кира, – выдыхаю я, смущаясь под её вдумчивым взглядом, который, кажется, видит больше, чем мне хотелось бы показать, а затем спохватываюсь: – Я принесла вашу сумочку и Шанс... можете не беспокоится, я о нём позаботилась. Правда этот аристократ отказывается кушать, похоже, привык к более достойным условиям, но с ним всё хорошо! Вот...
– Аристократ... Скажешь тоже! Негодник он балованный, называй вещи своими именами.– От души рассмеялась Дарья Семёновна. – Шанс заменяет мне семью, которой уж много лет как не стало, вот и потворствую, ничего не могу с собой поделать, а он, бесстыдник, во всю этим пользуется. Знаешь, что, милая, могу я воспользоваться твоей добротой и попросить тебя об одной услуге?
Я осторожно киваю. Суть услуги состоит в необходимости взять под своё крылышко зарвавшегося пса на время её пребывания в больнице. Приходится признаться, что мне самой негде жить, но вынужденное откровение женщину почему-то ничуть не удивляет. Неужели моё бедственное положение так сильно бросается в глаза? Это открытие обескураживает и заставляет нервно теребить края растянутой футболки.
– Да ты не стесняйся, Кира, всякое в жизни бывает, – мой жест предсказуемо не остаётся без внимания. – В сумке ключи от моей квартиры, записывай адрес, побудете пока там. Не Версаль, конечно, но жить можно. Заодно за красавцем моим присмотришь. Меня как выпишут, вместе что-нибудь придумаем.
Квартира моей благодетельницы может и не Версаль, как она выразилась, но схожесть с музеем в ней явно проглядывается. Должно быть, Дарья Семёновна безумно любила своего супруга. Это чувствуется буквально во всём. В десятках его фотографий, любовно развешанных на стенах, в парном количестве используемых кухонных приборов, полотенец и зубных щёток. Она обмолвилась, что он давно мёртв, повесился на чердаке их недостроенной дачи, но впечатление складывается такое, будто этот интеллигентный, улыбчивый мужчина только что вышел за порог. Всё здесь хранит его память, вплоть до пожелтевшей от времени рубашки, висящей на спинке стула, будто в ожидании своего хозяина. Недаром, спустя три недели, в день своей выписки Дарья Семёновна, смущаясь, как девчонка, шепчет, что перед истинной любовью даже смерть бессильна. Звучит пафосно, но где-то в глубине души я с ней безоговорочно соглашаюсь, и такой тоской отдаёт это открытие, что сумерки я вновь встречаю на "нашей" с Бесом крыше.