Его так сильно коробило, быть обязанным мне своим положением?
В "Золотко" я попал десятилетним сопляком. Поехавшим от преследующего повсюду запаха горелой плоти матери с сестрой и дрожащим от жестоких побоев запойного отца. В первую же ночь я узнал, что такое настоящая жесть – крепкие тумаки после отбоя от старшаков с наказом не стучать. В довершение "посвящения" меня швырнули в угол. Главный спустил треники и собрался было справить на меня нужду, пометить, так сказать, нового вассала. Уже тогда я понимал – дам себя прогнуть, так и останусь лохом на побегушках. Не знаю откуда, но наскрёб в себе силы и всадил ему в бедро подаренную матерью перьевую ручку. Видать, даже после смерти она продолжала меня оберегать.
Кровищи было море. Тот пацан выжил, но его, к моему большому везенью, упекли в психушку, и освободившееся место главного преспокойно занял Митин старший брат. А когда тому стукнуло 18, бразды "правления" унаследовал сам Митя. Ни он, ни его брат самолично в мои дела никогда не вмешивались, но и остальным ко мне соваться не мешали. Редкие минуты радости сменялись регулярными потасовками за право жить, как хочется. Меня били, и я бил в ответ. Бесконечный круговорот боли продолжался пока я не понял, что их привлекает страх. Вспомнились слова отца, сказанные ещё в пору его вменяемости, до трагедии: "самый опасный соперник – тот, которому нечего терять". Тогда я научился срываться с цепи. Животной бездумностью выгрыз себе репутацию психа, и стычек стало меньше в разы. Меня старались обходить стороной.
Получается, всё то время Митя просто ждал. Хотел самоутвердиться, поставив меня на место, без риска потерять авторитет, смявшись под катком моего безрассудства. А я, дурак, доверил ему самое ценное.
– Мышонок, – глажу её спутавшиеся волосы, а она не издаёт ни звука. О чём думает, уткнувшись в мою грудь тряпичной куклой? "О том, что ты мудак", отвечаю сам себе и не могу её в этом винить. – Кира, я тогда в первый же вечер попал в больницу с переломами рёбер и ножевым. Лезвиё задёло лёгкое.
Теперь-то ясно, зачем улизнувшему ночью с детдома Мите вдруг непременно захотелось справить мой выпуск. Ту кашу в баре он сам и заварил, а я был слишком пьян и зол, чтоб заметить, кто именно меня пырнул.
Кира задирает голову. Щурится, пытаясь разглядеть в темноте моё лицо. Сомневается.
– Я искал тебя, – вкладываю в эти слова всё отчаянье, с которым оббивал порог директорской квартиры в попытках узнать её новый адрес. Всё разочарование от бескомпромиссного: "Мы не имеем права разглашать подобную информацию", и, наконец, всю тоску от жёсткого: "У Киры теперь любящая, а главное обеспеченная семья. Девочка правильно поступила, что не стала разменивать её на психованного голодранца".
– А я звонила, Антон! Звонила, пока мне с твоего телефона какая-то девушка весьма недвусмысленно не намекнула не навязываться.
Олька, стерва...
А ведь ей я доверял как себе.
– Кира...
– Молчи, – её тонкие пальцы накрывают мои губы. – Не говори ничего. Мне будет легче, если ты обманешь, чем, если скажешь правду, а я снова не поверю.
Слабый запах земляники проникает под кожу, заполняет каждую клеточку, дразнит каждый нерв. Пьянящий. Необходимый, как воздух. И у меня с глаз, будто пелена спадает: всё то время, что я на стены лез от непонятной ломки, её источник всегда был на виду – Кира. Это к ней меня тянуло, пронимая временами до зубного скрежета.
Глава 15
Кира
– Антон, есть ещё кое-что, что ты должен знать... – я хочу рассказать ему о Егоре, но гулянка внизу набирает обороты и очередная песня, громкость которой выкручивают на всю катушку, поглощает мои слова.
Я понимаю, что совершила ошибку, когда нехитрым жестом заставила парня молчать, потому что его губы дразнящим поцелуем вдруг касаются кончиков моих пальцев, заставая врасплох. Они немного шершавые, но при этом очень мягкие и от их жара ликующе заходится сердце. То, что со мной творится волнующе и полностью бесконтрольно. Мятежно, как россыпь ответных поцелуев, которыми я обжигаю его ключицы, срывая встречный хрипловато-тягучий стон.
Антон словно каменеет, его руки напрягаются на моих лопатках, чтобы рвано опустившись за спину, к краям футболки, одним движением стянуть её через голову. Я и понять ничего не успеваю, как чужие ладони уверенно ложатся на мою грудь, поглаживая, исследуя, сминая, и внизу живота горячим сгустком сворачивается незнакомое мне раньше томление, снедая желанием гораздо большего. Рассудительный, выдержанный Антон исчезает. Растворяется в нашем сбивающемся дыхании. Вместо него с хриплым рыком к моему уху склоняется Бес.