— Еще! — прохрипел дядя Вася.
Оба перелезли через плетень и скрылись в овраге. Все это делалось белым днем, мотоцикл стоял на той стороне оврага на виду у всей деревни. Сережа вылез из кустов, открыл калитку, положил гитару во дворе на колоду так, чтобы Сашка ее сразу увидел, и, не оглядываясь, зашагал по улице прочь от этого места.
После купания в море Леля сидела на балконе в кресле-качалке, закутавшись в махровый халат, читала книжку. Мама лежала рядом в шезлонге. Перелистнув страницу с картинкой, где был изображен восточный базар, Леля сказала:
— Мам, подай мне это…
Она лениво протягивала руку, и пальчик ее безвольно повис в воздухе.
— Что, Ляля? — спросила мама.
— Ну, это…
Пальчик ее продолжал висеть в воздухе, она делала им едва заметное движение, надеясь, что ее мама, доктор экономических наук, человек сообразительный, и так поймет. И хотя мама примерно догадывалась, что нужно дочери, но ее оскорблял и раздражал этот безвольно опущенный вниз пальчик.
— Что, Ляля? Что тебе подать?
— Винограду, — наконец вспомнила Ляля.
— Пойди возьми сама.
— Ну, мама, ты видишь, я занята.
Мама полежала еще с минуту, встала и пошла за виноградом.
Глава двадцать шестая
Картофельная песня
Девочки, которые не пошли в кино, стирали около мостков. Ниже по течению, метрах в тридцати, на выброшенной на берег коряге сидел Сережа, ждал Валеру Куманина. Тот прибежал, придерживая на голове соломенную шляпу, зажимая под мышкой сверток с бельем и успевая на бегу подбрасывать колечко и ловить на нос клоуна. Сначала Валера подбежал к девчонкам, кинул Оленьке Петрушиной сверток с бельем.
— Чтоб выстирать, выгладить и накрахмалить к утру, — крикнул он.
К Сереже он уже подходил шагом. Сел рядом с ним на корягу, подбросил колечко, поймал.
— Знаешь, денег ни у кого нет, все протратились. Письмо вот. Лежало у Зои Павловны. Я взял. От матери?
— Да, — сказал Сережа.
Он разорвал конверт. На маленьком листочке было написано несколько ничего не значащих слов о домашних делах, на большом листе был отпечатан текст какой-то песни.
— Что пишет мать? — спросил Валера Куманин.
— По улице ходила большая крокодила, она, она голодная была, — ответил Сережа, передразнивая слова песни.
— Ты чего? — изумился Валера.
— Ничего, песни пою.
— Слушай, а может, попросить денег у Марьянны?
Разговаривая, Валера не переставал играть в бильбоке. Сережа вырвал у него из рук фигурку клоуна и бросил.
— Ты еще у Петра Ивановича спроси. — Он встал с коряги. — Если не приду сегодня ночевать, книжки мои возьмешь себе и привезешь, когда вас привезут.
Не оглядываясь, быстрым шагом Сережа пошел к дороге.
— Ты что, уезжаешь? — крикнул ему вслед Валера, но ответа не получил.
— Ой, девочки, опять Сережка куда-то пошел, — сказала сострадательная Оленька Петрушина. — Наговорили мы на себя и на него. Как же теперь все будет?
Алена Давыдова намочила в воде кофту и, не выжав ее, размахивая мокрой кофтой, запела:
Нинка Лагутина и Оленька Петрушина кинулись из воды на берег, потому что от кофты во все стороны летели брызги.
«Какую работу выполняешь по дому?»
Римма-Риммуля ответила:
«Ха!»
«Кем хочешь стать после окончания школы?»
Римма-Риммуля ответила:
«Гм».
Глава двадцать седьмая
Неожиданность
Люба была дома. Сережа видел, как она вошла во двор, потом мелькнула в дальнем окне, которое выходило в сад. Сережа обошел дом, перелез через забор, прокрался к окну, озираясь, нет ли собаки. Окно было открыто.
— Люба! — тихо позвал Сережа и постучал легонько по створке окна.
В комнате раздался быстрый топот босых ног. Выглянула Люба.
— Сережа? — удивилась она. — Я сейчас, Сережа.
— Подожди. Ты можешь мне занять три рубля?
— Три рубля? Сейчас? Я сейчас, Сережа. Подождите меня в саду.
Она выбежала к нему через крытый двор, остановилась в проеме ворот. За ее спиной была видна сложенная по стеночке поленница дров, над крутой лестницей, ведущей из коридора в сад, свисали с сеновала клоки сена.
— Что случилось, Сережа?
— Да, понимаешь, эта дурацкая история с картошкой. Уезжать надо.
— Домой?
Люба стояла в проеме ворот с той стороны, Сережа — с этой. Пахло сеном, яблоками. Около поленницы был расстелен брезент и на нем лежала падалица. Много яблок валялось и под деревьями в саду. Оба были взволнованы. Люба не ждала, что он придет к ней. А Сережа не собирался приходить, а вот почему-то пришел. Он прислонился к косяку низких ворот, стараясь сохранить непринужденную позу, заложил руки в карманы куртки, сказал игривым тоном, на какой еще был способен:
— А может, вместе поедем? Бери своего Виконта.
Люба хотела ему ответить, но не смогла. У нее вдруг перехватило горло, она мотнула головой, сказала сдавленно:
— Никуда я не еду. И Виконт вовсе не Виконт.
— А кто же он? Маркиз?
— Краснуха! — почти выкрикнула она. — Мы на ней воду возим на школьный участок. Бери же деньги! — сунула она ему в руку три рубля и выбежала в сад. Ее платье замелькало между деревьями. Сережа ринулся за ней, догнал. Она присела под яблоней, стала собирать яблоки, стараясь не показывать ему свое лицо.
— Люба, ты что?
— Вот, — выпрямилась она, — яблочек возьми на дорожку. — В глазах у нее были слезы.
Сережа протянул руки, чтобы взять яблоки, она высыпала их все сразу, и они попадали мимо рук на землю. Люба повернулась и опять побежала. Сережа догнал ее, схватил за плечи.
— Люба, но ты-то зачем так? Но ты-то должна понимать. Я бы мог отработать, если бы это имело какой-нибудь смысл.
— Да ты чужой! — крикнула ему сквозь слезы девушка. — Тебе все здесь чужое. Уезжай. И Кольку нашего забери. Не хуже тебя городским будет. Больно умные вы все.
Она вырвалась и выбежала через калитку на улицу.
Валера набрал полную корзину, выпрямился. В обеих его бороздах, упирающихся в лесопосадки, оставалось картошки на корзину. Валера оглянулся по сторонам. Петрушина волокла свою корзину к бурту. Она была далеко. Женька Уваров побежал ей помочь. Валера быстро вырыл руками в мягкой земле ямку, высыпал туда картошку из корзины, заровнял землю, потоптался. Потом собрал оставшуюся картошку и с преувеличенным кряхтением понес к бурту.