— Лючия...
— И я имела честь познакомиться с Ренцо, — продолжала Лючия, полностью игнорируя дядю. — И это большая честь, дядя Джио, потому что, несмотря на все, что я видела в приюте, я все еще чувствовала себя отстраненной от него, потому что мне не приходилось иметь дело с этими вещами у себя дома. Он сделал это реальным, и научил меня смотреть дальше того, что вы видите на поверхности. В людях есть нечто большее, чем их деньги, статус или его отсутствие. Он совсем не такой, как я, и ему наплевать на мою жизнь, потому что он слишком занят, пытаясь выжить в своей собственной. Но да, продолжите и расскажите мне о том, как я забыла, откуда я. Я ни хрена не могу забыть.
Как она могла?
— Я не могу забыть, — повторила Лючия, — Потому что моя реальность никогда не будет его реальностью, и мы оба это знаем. Так что пошли вы, и папа, и все остальные, кто хочет сказать мне, что я забыла.
К черту их всех.
— Лючия.
— Что?
Она хотела бы не быть одной из тех людей, которые плачут, когда злятся, но вот она здесь. Это заставляло ее выглядеть слабой, будто ею управляли эмоции, когда все, что она хотела сделать, это просто исчезнуть. Тыльной стороной ладони она вытерла слезы, но отказалась встретиться взглядом с дядей в зеркале заднего вида, хотя практически чувствовала, как он умоляет ее сделать именно это.
Она ожидала, что дядя прочитает ей лекцию об их жизни и посоветует смириться. Или даже скажет, что, несмотря на то, что она хотела сделать, ее отец все еще был ее отцом, и она должна уважать его выбор и решения, даже если все, что они делали, причиняли боль ей или кому-то, кого она любила.
Потому что она любила.
Любила Ренцо.
Полностью.
Дядя удивил ее.
— Дай Люциану время, — пробормотал Джованни, съезжая с шоссе, которое вскоре должно было привести их к дому ее семьи. — Я думаю, что часть твоего отца на мгновение забыла, откуда он, но не только это... он напуган. У Люциана никогда не получалось ничего хорошего, когда он чего-то боялся. История показывает нам, что он слишком остро реагирует, принимает неверные решения и, как правило, становится невыносимым.
Лючия ничего не могла с собой поделать. Она издала короткий и горький смешок.
— Это еще мягко сказано.
Джованни пожал широкими плечами.
— Но это не ложь.
— Хм.
— Так что, он напуган, — продолжал дядя тише, — Потому что одна дочь начинает свою собственную жизнь, а другая уже покинула его... заметь, после того, как ее чуть не убил человек, который признался ей в любви. Но теперь ее нет, и в ее собственной жизни с мужем тоже. А Джон — ладно, давай не будем говорить о твоем брате, потому что это совсем другая тема, Лючия. Но тогда остаешься только ты. Самая молодая из всей компании. Его последний ребенок. И он боится, что ты тоже можешь уйти, или он не сможет защитить тебя... но главное, что ты собираешься оставить его.
— Вы так говорите, словно это оправдание того, что он сказал или сделал.
— Это не оправдание. Объяснение.
— Но это не очень помогает, — сказала она, снова уставившись в окно.
— Нет, я думаю, что нет.
К счастью, ее дядя успокоился на оставшуюся часть пути домой. Он действительно последовал за ней в дом ее родителей, как только они приехали, хотя и не сказал ей очень многого. Мать уже ждала ее внутри.
Джордин Марчелло была загадкой. Она не была воспитана в привилегированном положении, как мужчина, за которого вышла замуж, или семья, которая встретила ее с распростертыми объятиями. Ее жизнь была нелегкой — Лючия тоже слышала эти истории. Возможно, именно поэтому, когда у ее матери появились собственные дети, которых она любила и растила, Лючия не могла даже вспомнить, чтобы Джордин поднимала на них руку или голос на протяжении многих лет. Она защищала их всем своим существом — такой яростной и полной любви. Она делала для них все, что должна была делать, как подобает матери.