Возле главного входа в здание уже толпились журналисты, будто бы пытаясь ворваться внутрь; они налезали друг на друга, протягивали микрофоны на длинных штативах, держали над головами увесистые камеры и пропихивали вперёд свои телефоны. Кто-то запустил даже несколько дронов — они навязчиво кружили над головами точно коршуны, избирательно приценивающиеся к падали. Федеральные агенты рассталкивали журналистов, отбиваясь от их аппаратуры, и просили сохранять дистанцию в три метра, но их слова терялись в безразоброном гомоне из множества громких голосов.
— Скажите, это правда, что «Ханзо» проводили эксперименты по контролю над сознанием? — выкрикнул один из журналистов, пропихнув вперёд всех свой микрофон.
— Нет. Этим как раз занимаются средства массовой информации, —спокойно ответил Ясубицу, продолжая спускаться по лестнице.
— Вам известны истинные цели и намерения «Мугэна»?
— Без понятия. Поинтересуйтесь у них.
— Вы действительно помогли в ограблении собственной ячейки в банке данных «Мицуи Сумитомо»? И если так, то зачем?
— Не располагаю такой информацией.
— Отойдите от машины, — потребовал федеральный агент, когда они спустились к конвою. Журналисты нехотя расступились, продолжая напирать с вопросами.
— Правда ли, что «Ханзо» национально ангажированная корпорация, которая не принимает на работу мексиканцев и других меньшинств?
Ясубицу застыл на подножке фургона и даже обернулся в сторону камеры для ответа:
— У нас весь штат уборщиков состоит из мексиканцев и латиноамериканцев. В «Ханзо» открыты двери для всех.
— Проходим, — сказал агент, поддатлкивая Ясубицу внутрь фургона.
Дверцы захлопнулись. Ясубицу сел на кресло напротив молодого федерального агента и попытался связаться по кохлеарной связи со своим заместителем, но сигнал заглушился генератором радиопомех. Фургон продолжал стоять на месте.
— Мы еще кого-то ждём?
— Вашего инженера, Джунсо Вона. Он тоже проходит по делу о «Мугэне» как главный подозреваемый.
— Понятно, — ухмыльнулся Ясубицу. — Зря теряете время. От него вы точно не дождётесь никакой информации.
— Современные методы допроса позволяют беспрепятственно проникать в сознание, поэтому нам достаточно будет просто подключить вас к нашим слайсерам.
— Разве это законно?
— Да, когда дело касается терроризма и федеральной угрозы.
— Не боитесь, что наш лёд в головах сожжет ваших слайсеров? У меня чип напичкан так, что вам потребуется целая армия хакеров. И, боюсь, я вам ни чем не смогу помочь в этом плане.
— Я не занимаюсь техническими вопросами, — безразлично ответил агент. — Моя задача состоит только в том, чтобы доставить вас в штаб.
Фургон тронулся с места. Ясубицу закрыл глаза и задумался о том, какое количество военных преступлений содержится на его памяти: пытки с летальным исходом, казни заложников, в том числе и гражданских, массовые убийства, использование биохимического оружия — даже не углубляясь в недры памяти можно было составить на него несколько пожизненных сроков, примерно лет на двести восемьдесят. Он сомневался, что их слайсеры — специалисты по внедрению в чужую память, «резчики жизни» — смогут пробить многоступенчатый лёд, но если даже среди них окажется талантливый ум, который сумеет каким-то образом обойти защиту, его будет ожидать лишь протокол самоуничтожения. «Ханзо» щепетильно относились к информационной безопасности. Ясубицу вздохнул, вспоминая, как до развития слайсинга им приходилось выпытывать информацию сподручными средствами — это было настоящее искусство, искусство о боли, с которым слайсинг, конечно, не имел ничего общего. У них был отдельный специалист по добыче информации, Хидэо Какихара, настоящий садомазохист, которому требовалось в среднем всего восемнадцать минут для того, чтобы сломить человеческую волю. В сложных случаях — до сорока. Иногда даже сам Ясубицу, повидавший и совершивший за свою жизнь достаточно насилия, не мог оставаться рядом с ним и наблюдать за истязаниями: Какихара был полностью лишён сочувствия, точнее, как говорил он сам, его извращённая эмпатия разделяла чужую боль, поэтому он мог чувствовать ее наиболее тонко и в то же время наслаждаться ею так, будто он причинял эту боль самому себе. Среди солдат «Цукуеми» его называли Кубирэ: то ли из-за страсти Какихары к техникам удушения, то ли из-за того, что редкие выжившие жертвы обычно кончали с собой, не в силах справиться с последствиями пыток. Впрочем, его боялись даже солдаты самого «Ханзо» — едва ли Какихара действительно разделял своих и чужих, он просто работал там, где ему давали возможность идти по своему пути боли.