Конвой давно не останавливался — по всей видимости, они выехали за городскую черту и двигались по скоростной магистрали. Федеральный агент неотрывно смотрел на Ясубицу, будто ожидая от него попытку побега. Иногда Ясубицу открывал глаза и, встретившись с ним взглядом, загадочно ухмылялся, а затем снова закрывал веки и погружался в свои воспоминания. Неожиданно агент прервал долгое молчание своим вопросом:
— Это правда, что ваш человек недавно совершил харакири?
— Да. Один из лучших людей, — без колебаний ответил Ясубицу. — Тебя это удивляет?
— Это варварский обычай. Самое ценное, что есть у человека, это его жизнь, а вы относитесь к ней как к разменной монете. У него ведь наверняка была семья, друзья, какие-то мечты — а вы просто отдали приказ, и он лишил себя жизни, прервал своё бытие. И чего ради? Стоит ли его боль и боль близких каких-то ваших амбиций?
— Ты гайдзин, поэтому тебе никогда не понять того, как мы относимся к смерти.
— Возможно. Но я точно знаю, что вы не уважаете жизнь.
— Уважение к жизни не имеет ничего общего с трусливым рвением ее сохранить. Достойная смерть — вот истинное уважение жизни. Там, где вы будете испытывать страх и сомнения, мы...
Конвой резко остановился. Ясубицу метнуло в сторону, федеральный агент припал на пол и тут же встал, напряжённо оглядываясь на задние дверцы. Его рука лежала на рукояти пистолета в кобуре.
— Надеюсь, вы не настолько сумасшедшие чтобы устраивать нам засаду...
— Мы — нет. Чего не могу сказать о «Мугэне».
Они внимательно прислушались к звукам, но снаружи была тишина: ни криков, ни выстрелов, ничего. Агент несколько раз постучал по стене, отделявшей грузовой отсек от водительской кабины. Никакого ответа не последовало. Затем щелкнули дверцы в одной из машин и раздался одиночный выстрел.
— Сними с меня наручники пока не поздно, — попросил Ясубицу. — В одиночку ты не справишься.
— Нет, — покрутил головой агент. Он растерянно смотрел на дверцы, ожидая их открытия. Ясубицу подскочил с кресла и ударил его головой в висок, после чего обвил руки вокруг шеи и принялся душить. Агент, брыкаясь ногами, попытался вытащить пистолет из кобуры — и Ясубицу, сомкнув локти, резко дернулся в бок, ломая ему шею.
Опустив тело на пол, он достал из плаща ключи и вставил в замочную скважину наручников. Они разомкнулись и упали на пол. К кистям снова прильнула энергия, разлившись жгучим потоком по пальцам. Ясубицу вытащил пистолет из кобуры, снял с предохранителя и проверил магазин. Щелкнул затвор.
Когда Вон попал в лиминал, первое, что он увидел, было восемью деревьями в человеческий рост. От их ветвей тянулись веревки, обвивая шеи федеральных агентов. Они стояли, не в силах пошевелиться, и потуплено смотрели на человека в маске Юба. Он вздернул руку — и деревья устремились ввысь к бесконечно высокому потолку, утягивая агентов за собой; они извивались, как пойманная на крючок рыба, бессмысленно барахтаясь конечностями в вязкой пустоте.
— Разве это не прекрасно? —спросил Юба, повернувшись к Вону. — Я чувствую пульсацию их боли. Каждую тугую веревку, обвивающую их шеи, их лихорадочное страдание от постепенного удушья. Знаешь ли ты, что чувствует человек во время повешения? Корень языка отдавливается вверх и закрывается полость зева и носа, из-за чего постепенно наступает асфиксия. Пережатые шейные сосуды затрудняют мозговое кровообращение, и обедненная кислородом кровь раздражает мозговые центры, вызывая судороги по всему телу. Кто-то начинает видеть галлюцинации, кто-то кончает под себя или мочится в штаны. В среднем агония продолжается на протяжении четырёх или пяти минут, хотя потеря сознания, как правило, наступает раньше остановки сердца.
— Ты всегда был больным человеком, — сказал Вон, ощущая, как от страха к его голове приливает кровь.
— Я знаю. Но ты ведь не будешь отрицать, что моя болезнь была удобным оружием в ваших руках? Я был тенью Одокуро, страхом, который ослеплял людей.
— Тенью Одокуро?.. Откуда ты знаешь про Одокуро?..
— Теперь у нас единая воля. В каком-то смысле проект удался, правда, не совсем так, как того желал старик. У Дадзая было слишком узкое видение мира. Он хотел обессмертить себя и заточить людей в свою волю, в одно алчное коллективное сознание. Старик желал стать полубогом, а стал лишь забытым призраком. Судьба непредсказуема, не так ли?