– Я должна вам сказать! Чайка велит мне молчать, но я скажу, – вдруг выпалила Лида.
Олаф снял и бережно убрал во внутренний карман бардового сюртука свои очки и рассеянно заложил за спину руки.
– Вчера вечером я гуляла по атриуму. Было давно за полночь. Вдруг появились Лурье и другие сторожилы. Они спустились в карцер, который во внутренней тюрьме. Я сама не уверенна, но так сказал Ростих. И еще он мне рассказал, что во внутренней тюрьме теперь содержатся хранители Родового Круга. И даже дедушка Ростиха.
– Чей дедушка? – Олаф очень старался, но не мог сосредоточиться на том, что говорит Лида. Перед глазами была одна Велина. Молодой переводчик мысленно пересчитывал веснушки на ее розовых щечках.
– Дедушка Ростиха, Олаф. Вы меня понимаете?
– Да, понимаю, продолжай, – Олаф стал слушать внимательнее.
– Эти люди занесли вниз какие-то странные вещи: цепи, огонь… Это было очень страшно. Я как вспомню, так у меня мурашки по спине. Хранителей обвиняют в том, что они продали Табу Клобуков?
– Если все так, как ты говоришь, то да. В этом их и обвиняют.
– Чайка хотел послушать допрос, но не смог пройти. В тюрьме все завешано амулетами. Что делают с хранителями? Их пытают? – Выдохнула Лида.
– Очень сомневаюсь, – покачал головой Олаф, и, вспомнив адъютанта Лурье с запекшейся на сапоге кровью, про себя добавил: «Конечно, пытают!»
– Что ты так разнервничалась? Это внутренние дела Круга. Лучше делай так, как велит тебе Клобук. Не зли его. А то мало ли… – сказал Олаф, заглянув в глаза Лиде. – На счет карцера и цепей не волнуйся. Там ведь было темно. Неизвестно, что ты видела. Многое может померещиться в потемках.
– Нет, – упрямилась Лида.
– Григер, отправь девчонку в Патестатум! Ты слышишь? – Гаркнул Белояр.
Олаф поморщился и развел руками. Но Лида не собиралась уходить без объяснений.
– Чайка сказал, что я тоже окажусь в карцере, если так захотят в РК. Говорит, что меня никогда не выпустят. Зачем вы отправляете меня назад в замок? Чтобы меня поймали? Может вы забыли, но таблетки у меня сегодня завтра кончатся.
Олаф опустился на одно колено и взял Лиду за руку:
– В Патестатуме тебе пока безопаснее чем здесь, в Благовещенске или где-то еще. Чайка пугает тебя так же, как и с Белояром. Понимаешь? – Лида неуверенно кивнула и Олаф продолжил уговаривать. – Следователь Спэк все контролирует в деле со свитками. Он профессионал. А его любимая пытка - это нарочно путать газетные листы. Он выдаёт их заключенным в неправильном хронологическом порядке, чтобы те, сидя в карцере, в полной мере ощутили изоляцию от мира… Это совсем не страшно. Отправляйся домой.
– А доктор сказал что-нибудь про мою болезнь, или лекарство, или он на меня очень зол?
– Он всегда зол. А про лекарство я у него спрошу и потом сообщу тебе. Отправляйся.
– Я так не могу. Я на самом деле не трусиха. Это все Чайка! Он меня напугал!
– Да не оправдывайся передо мной, – воскликнул Олаф. – Отправляйся! Мне нужно кое с кем поговорить. Скажи, как я выгляжу?
Лида от такого вопроса даже рот открыла.
– Да не знаю я, – протянула она. – Как обычно, только без очков. Подождите, я должна извиниться перед вашим доктором. Кире бы не понравилось, что я чем-то обидела врача.
– Кому не понравилось? – Успел спросить Олаф, прежде чем Лида вернулась в гостиную, где, смерив Белояра взглядом, поклонилась доктору.
– Простите. Это Чайка напугал меня. Спасибо за ваше время, – пробормотала она, краснея, и исчезла.
– Что это было, Олаф? – Прорычал Белояр.
– Она просто извинилась. Я ее этому не учил, – ответил Олаф, не отводя глаз от Велины. Та в свою очередь смущенно улыбалась.
– Да уж, конечно, не учил! – Огрызнулся Белояр. – Велина, вернись наверх, я хочу, чтобы к пяти часам журналы были заполнены.
Выглядел Белояр строже обычного, и, судя по голосу, что-то его тревожило. У Велины распоряжение доктора не вызвало восторга. Атмосфера в комнате повисла напряженная.
– Знаете, Велина, – начал Олаф, устраиваясь в кресле, – Белояр не предупредил меня о том, что вы здесь. Иначе я отложил бы все дела и поднялся с вами поздороваться.