– Мне в счет следующего, – Олаф, вложил в улыбку все обаяние, которым одарила его природа. – Только раз. Случай уникальный.
– Мы в Гардарики! Здесь каждый случай уникальный. Имя?
– Олаф Григер. Десятый отдел.
Дежурный еще порылся в списках.
– Ах Григер… Смотрю лицо знакомое. Вы, господин, не выездной. Что вы делаете здесь в столице? А вот. Вижу справка…
Дежурный сунул под нос Олафу документ и тот прочел: «В Патестатуме до особых распоряжений. Кабинет № 303. Седьмой отдел, следователь Спэк».
– Но, послушайте, дело чрезвычайной важности! – не сдавался Олаф.
– Вы – человек знаменитый, поэтому не настаивайте, иначе я донесу. Шагайте лучше на обед, съешьте там слойку за меня.
– Но…
– Не выездной! Закрепленное место службы остров Рогервик. Десятый отдел. Пометка №1, – дежурный быстро водил пальцем по листу в журнале, – Ол…ммм…номер лицензии…бла, бла… а вот, билет выдается 8 числа в порт Турку, Финляндия. Без ИСК–ЛЮ–ЧЕ–НИЙ!
– Ладно, ладно! Достаточно, я понял, – вспылил Олаф, сдвинув брови.
– Чего–нибудь еще? – Кисло улыбнулся дежурный.
– Нет, мне достаточно.
– И не пытайтесь улизнуть тайком! Я отправлю сегодня же письмо Десятому стражу о вашей попытке получить билет во внешний мир. За вами будут внимательно следить. – Дежурный многозначительно уставился на Олафа и добавил кисло, – приятного дня, господин Григер.
Олаф гневно смерили взглядом дежурного и, оставшись ни с чем, пошел прямиком к знаменитой булочной или как ее прозвали в Патестатуме – в «кафе через дорогу». Каждый одинокий сторожила считал своим долгом обедать в этом почтенном храме ватрушек и больших пинт Оранжевого томления.
Но доступ туда имели не все. На столб у входа хозяин заботливо приколотил три таблички: «Вахми за булочной не оставлять», «В Питц не играть», «Низшим чинам хода нет».
Распахнув окно, владелец знаменитой булочной, дедушка Билл, неспешно крошил свежую буханку белого хлеба на подоконник. Слетевшиеся в великом множестве синички щебетали весело и переливно.
Старик высунулся в окно и, подманив синичку, просвистел:
– Трю–ю–ю–трю–ю–у–винь–винь… – булочник умел разговаривать с птицами. Олаф был в этом уверен.
Синички в ответ щелкали, рассыпались мелодичными трелями и совсем не боялись дедушку–хозяина. А тот довольно поглаживал небритый подбородок и щурил добрые глаза, при этом в уголках у него появлялись морщинки похожие на гусиные лапки.
– Господин булочник, – крикнул Олаф и весело помахал рукой, а потом вошел внутрь и с удивлением обнаружил Лиду с Ростиха. Они сидели за угловым столиком с видом заговорщиков.
– Дедушка, а та парочка за дальним столом…
– Дети–то?
– Ну, они давно так сидят?
– Да часа два, наверное, – булочник продолжал кормить птиц, – на своем на птичьем щебечут ребята. У меня дети–то редко бывают. Я поставил им черничного варенья, а они не едят. Все щебечут.
– Щебечут значит? – Прищурился Олаф. – Ясно.
– Тебя давно не было.
– Давно? – Ухмыльнулся Олаф, – Я к вам последний раз заходил в конце весны.
– Еще два года назад, мы бы и на порог тебя не пустили, Варнак, а теперь ты как всегда закажешь сочни с изюмом и пирог с клюквой.
– Да уж, хорошо наверно, что все изменилось.
– Заходи уже, – махнул дедушка, – садись, все принесу.
– Подавайте за столик к ребятне, я с ними.
Билл удивительно поднял брови, но ничего не сказал.
Первым Олафа заметил Ростих и привстал. Лида обернулась, лицо у нее было озадаченное.
По обыкновению, свободных мест в зале не было.
– Дорогие, я знаю одного мальчика, он сначала как вы обедал, спрятавшись в углу, потом завел себе тайны… – Олаф вкрадчиво посмотрел на Лиду с Ростихом. – Ну, вы понимаете, мальчонка себе на уме! А потом я вытаскивал его бесчувственное тельце из большой заварушки. Полгода он выкарабкивался в больнице. Его только прошлой осенью отпустили домой.