– Хочу еще про Клобуков.
– Я ими не слишком интересуюсь, как ты могла догадаться по выше сказанному, – иронично заметил Олаф, – как любой здравомыслящий гражданин. Суеверия еще никто не отменял. Знаю, пожалуй, что у Клобуков есть тело, ну–у–у то есть его нет.
– Вы большой путаник.
– Птица. Ты ее подобрала. Это как знак того, что Клобук выбрал хозяина – хозяин получает птицу. И пока птица жива, договор с хозяином будет в силе.
– А я мою чайку уже выпустила.
Олаф замялся и решил сменить тему.
– И пусть, забудь про этого Чайку. Я вот думаю, что Ростиху стоило бы поменьше болтать о делах Круга. Тогда может Лурье перестанет его так публично муровать. Кстати, хотел сегодня сутра заглянуть к тебе домой во Владивосток, как обещал. Но это, увы, невозможно. Ведешь ли, я теперь не выездной. У меня несколько лет назад были проблемы… проблемы с местными законами, хотя ты, наверное, и так догадалась, зная о моих специфических знакомствах.
– Вы про Якуша? Еще я бы добавила в список вашу виртуозную способность отпирать замки. Она тоже настораживает.
– Да, спасибо за уточнение, – скривился Олаф, – Гардарики мне покидать нельзя. Попробую кого–нибудь попросить, как только выдастся минутка.
– Что будет, если убить птицу?
«Да она и не слушает! – в сердцах подумал Олаф. – У меня бы на вашем месте, мисс, голова болела по поводу отсутствия таблеток, а ты все о Клобуке печешься. Безнадега!»
–Убить? Я не знаю точно. Говорят, что Клобук застрянет в твоей голове.
– И?
– И ничего хорошего. Сведет тебя сума и принесет окружающим много горя. Решила убить птицу Клобука? Думаю, это не поможет избавиться от Чайки.
– За кого вы меня держите? – обиделась Лида. – Чайка и так уверен, будто я негодяйка, если я буду покушаться на его свободу, то мы никогда не помиримся. Нужен другой подход.
– На твоем месте я бы держался от Чайки подальше и не заводил с ним дружбы.
– Хорошо, что вы не на моем месте.
– И не говори… – Олаф посмотрел через плечо на закуток у входа, где Лурье, задрав нос, ругал Ростиха. – Не против, если я пойду узнаю, что там с Ростихом? Мне не нравится, как Лурье его публично отчитывает.
– Этот Лурье ужасный тип, – кивнула Лида.
Олаф протиснулся между близко расставленными столиками, и приблизился к закутку. Он увидел Ростиха, который слушал начальника, стоя у зеркального окна, при этом насупившись и сжав кулаки. Один адъютант стоял в паре шагов и следил, чтобы приватный разговор капитана с подчиненным не смели прервать, второй рыжий адъютант – ворковал с дамой, жадно рыская по столикам глазами в ожидании, когда освободится место.
– Доброго дня, господин адъютант, – поклонился Олаф, – разрешите мне украсть у вас мальчика, на время обеда.
– Не положено.
– Ты должен быть дома! Твой отец волнуется, – строго говорил Лурье. – Лучше бы тебе, Никишов, вернуться по–хорошему, в противном случае завтра я уведу тебя в Адреонопле под конвоем!
От таких угроз Ростих переминался с ноги на ногу точь–в–точь, как загнанный в угол заяц.
– Господин Лурье, – вмешался Олаф, – позвольте выказать почтение, и вместе с тем желание забрать господина Никишова за стол. Мы заждались его.
– О, Григер, – улыбнулся Лурье, оттеснив себе за спину Ростиха, – слышал о вас много хорошего.
– От кого?! – фыркнул рыжий адъютант, а его дама подавила смешок. Оба косо поглядывали на Олафа.
– Не нужно этого, Майк, – укорил рыжего Лурье, – Господин Григер талантливой молодой сторожила, я отдаю ему свое почтение.
«Ага, конечно. Довольно фальшиво увертываешься, Жак, – улыбнулся про себя Олаф, – я помню, как ты отдал приказ этому рыжему выпроводить меня из допросной».
– …к сожалению господин Ростих, как только поддастся на мои уговоры, отправляется домой.
Но Ростих наотрез отказывался уходить. Он, очевидно, был не прочь испытать нервы начальника.
Тем временем посетители булочной были заняты поглощением булочек, пирожных и ароматного чая. Большинство столиков занимали сторожили Пятого отдела, бравые ребята в синих сюртуках. У окна сидел в компании барышни аристократ весь в белом, дальше офицеры с золотыми погонами читали свежий номер «Хроник Або». Лида в глубокой задумчивости смотрела на пустой стакан. И, кажется, никто не обращал внимания на развернувшуюся у окна драму.