- Василь Никандрыч, тут без тебя такого довелось...Не приведи господи! Если все рассказывать по порядку, мозги непременно с катушек съедут, уверяю тебя. Иного приемлемого сравнения не выдумаешь. Понимаешь, Василь Никандрыч, в тот раз, когда мы столкнулись - днем - у мусоропровода... В общем, в тот день вечером, вернее, - глубоко заполночь в эту мою хибарку проникли пришельцы... Не делай больших глаз! Если бы небесные гости, черт с ними - было бы даже любопытно. А то ведь: отъявленная погань в человеческом обличии. После милого общения с такими, с позволения сказать, людьми - мне стыдно, что я принадлежу к роду человеческому...
- Сергеич, и ты, наконец, уразумел, кто есть ч е л о в е к...- с нехорошей тусклой печалинкой, отозвался мой таинственный визави, так и не пожелавший разоблачиться из, видавшего виды, драпового долгополого грязно-пепельного пальто.
- Вот именно! Унижений претерпел, знаешь, таких необыкновенных. И если бы...В общем, сам видишь - живу! И даже вечером вывожу себя на оздоровительный моцион. Честно сказать, никогда не наблюдал за собой такой физкультурной тяги - выгуливаться перед сном. А в последние вечера, точно кто-то ласково и требовательно нашептывал: нужно выйти и подышать свежим воздухом, для полноценного сна. И вот, хожу на эти идиотские прогулки. И знаешь, Василь Никандрыч, понравилось. Вошел можно сказать во вкус. А сегодня вдруг чувствую какое-то тревожное неудобство в лопатках...Мне, если откровенно, очень непонятна эта детская слежка... Отчего, Василь Никандрыч, сразу-то не подошел? К чему эти следопытные опыты? Впрочем, я не следователь, можешь не отвечать. Сразу, так сказать...
Выговариваясь можно сказать, взахлеб, я все равно, самое важное придерживал, оставляя как бы на десерт. Потому, как поделиться всем пережитым я решил только сейчас, и именно с этим человеком. Человеком, имеющим прямое (или косвенное) отношение к той нелепой бесконечной осенней ночи, протянувшей свои холодные мертвящие пальцы в вечер сегодняшний. Вечер, который неизвестно чем еще кончится...
Болтая, посмеиваясь, поглядывая на точно окоченевшую ссутулившуюся странно родную фигуру, я между делом гоношил немудрящий холостяцкий ужин.
Зная о малоутонченном вкусе гостя, подлаживаясь под него, стараясь дружески угодить: соорудил в емкой фарфоровой миске свой фирменный салат "холостяк".
Четвертушки помидорин, крупные кольца свежих огурцов, разнокалиберные геометрические фигуры "докторской" колбасы, пара порубленных резиновых холодных яиц, иссеченные метелки укропа и петрушки, строганина из "Российского" малость окаменевшего сыра, толченая мешанина из грецких и земляных орешек, упругие ломтики "антоновки" и...
...И все это подозрительно аппетитное "столичное" добро обильно полито парой конвертов "провансаля" и ополовиненным корытцем сметаны.
Загогулину "краковской" напилил толстыми колесами на хлебной пластмассовой решетке, и рядом же расположил увесистые полукружья черного хлеба и ресторанные угольники ржаного.
На горячее - самое ходовое любительское блюдо: яишенка.
Десять коричневых кумполов распрощались со своей целостностью, и, перемешав их золотисто-белое студенистые тела с плитками розовой ветчины, переправил подсоленную густоту на нагретую чернющую чугунную сковороду с заранее растопленным сливочным ломом и ложкой подсолнечного масла. Для ужаривания прикрыл эмалированной крышкой.
В центр стола водрузил исконно российский нектар - в ледяной испарине "Столичную" кристалловскую.
Жаль, не отыскалось в пустынных холодильных закромах пупырчатого зеленобокого дружка и его атлантической бочковой подружки...
Ну да ведь не в трактире чай, - в обыкновенной холостяцкой берлоге на малометражной кухне под неусыпным подозрительным прижмуром-приглядом черно-мастного существа, профессионально дремлющего, но всегда готового на гибкий неуловимый рывок, куда-нибудь в безопасную щель-нишу...
Вот именно, сторож-страж из мурлыки Фараона совсем никудышный, прямо скажем.
Мой сгинувший и нечаянно воскресший сосед, вдруг перехватил меня за локоть, приостановил:
- Сядь, Сергеич. Не мельтеши. Ты под колпаком. И я тоже, как ни брыкаюсь... Хреновы наши дела, Сергеич. По горлышко в дерьмо вляпались. А кто из нас зачинщик этого смешного марафона, длинною в целый земной год... И нет его - этого года! Больше не предвидится! Украли его у нас. Умыкнули подлые лихие люди. Выхватили из жизни, прямо на ходу...
- Василь Никандрыч, яишница, чувствую, на взлете. Как бы не перекалилась...- и, освободившись из цепких, вроде как подрагивающих пальцев, актерски причитающего соседа, вовремя таки подхватил сковороду и разделил горячее парящее великолепие поровну, по-братски на плоские стародавние тарелки, взятые трещинками-паутинами.
Через непродолжительное время смачная гильза "столичного" напитка опорожнилась более чем на половину. Причем, употребляли, как-то странно не по-русски, с какой-то торопкостью, - без произнесения непременных патетических тостов. По-деловому чокались, и вливали "кристалловское" содержимое внутрь.
Сосед производил это священное действие весьма занятно.
Удерживая граненый пятидесятиграммовый лафитник на весу, демонстративно отворачивался от забористого зелья, шумно выдыхал воздух, и, сурово приклонившись, не затворяя приоткрытого щелистого малокровного рта, махов вставлял туда питейный прибор. Секунду выдерживал в разверстых устах хрустальную хрупкость, незаметным змеиным движением - полоскал кончик языка в сорокоградусной охлажденной слезе. И, не вынимая дегустационного жала, опрокидывал голову навзничь, после чего явственно слышался короткий всхлипывающий звук, - это луженный соседский пищевод пропускал целительно-отравляющую влагу...
Но ритуал имел и собственное завершение.
Выхватив изо рта опорожненный полстаграммовник, Василий Никандрович, тотчас же совмещал блеклые полосы, подразумевающие губы, причем с проворством и силой, точно крепостные тайные ворота, проникнуть в которые невозможно без известного пароля...
- Хорошо, милаха, легла, - выдыхал я заветные парольные слова, целясь вилкой в призывно курящийся яишный торос.
- Твоя правда! - размыкались неприступные уста соседские, их трогала выразительно брезгливая дрожь-гримаса. - Как будто, милая, всегда там прописку имела... - и губы его вновь округлялись, точно восстанавливали удобистый для пития призывной бледный окаем, в который решительно выдыхался спиртонасыщенный пых.
Впрочем, до полагающейся запивочно-закусочной процедуры еще было не близко.
Для полноценного завершения священнодействия, левая рука соседа держала на изготовку ржаную треуголку кирпичного позавчерашнего хлеба, которая, дождавшись своей очередности, с торжественной медлительностью придвигалась к устрашимо заросшим пещеристым ноздрям хозяйским. Остановившись на микроскопическом рубеже от чернеющих фиордов, ржаной треух служил для старинного повода - занюхивания водочных эфиров.
После нескольких показательных, смотрящихся чрезвычайно органично (отнюдь, не показушно), злоупотребительных упражнений, мой любезный сотрапезник, не заставил себя уговаривать.
И мой немудрящий мужской ужин начал убывать буквально на глазах.
Не мною замечено: скелетистые, в смысле поджарости, организмы, запросто могут безо всякого ощутимого ущерба (для себя) за раз употребить массу всяческих незамысловатых (или немыслимо экзотических) пищепродуктов. И в моем случае, сия житейская притча предстала воочию.
Пока, я, по-хозяйски чинясь, ковырял свою порцию яишницы, изредка ныряя вилкой в семейную общедоступную миску с внушительным курганом "холостяка", выуживая поодиночке то зеленеющий обод огурца, то неровный ломоть томата, - мой, занятно пьющий визави, самостоятельно раздобыл стальное нержавеющее приспособление под названием: столовая ложка, - и уписывал своедельский салатный конфитюр с проворством, живо напомнившим мне казенную трапезу натуральных беспризорников из старого доброго советского киношедевра "Республика ШКИД".