– Мне опять повысили зарплату, так что, наверное, ты права. Мне нравятся ребята, которые там работают.
Мать выразительно на него посмотрела. Стерлинг знал, что означает ее взгляд. Он означал: «Это здорово, дорогой, но пожалуйста, не упоминай об этом при отце».
– Хорошо. Джастина так радовалась, что ты приезжаешь… я едва заставила ее пойти сегодня на уроки. Пришлось пообещать отпросить ее из школы пораньше. Заедем за ней по пути домой, если ты не против?
– Конечно. Я тоже очень хочу ее увидеть.
Джастина ходила в местную школу – дорогую, престижную и, по мнению Стерлинга, предназначенную для того, чтобы с раннего возраста воспитывать из девочек идеальных жен для мужчин вроде его отца. В свои двенадцать Джастина могла назвать вино, подходящее, пожалуй, к любому блюду, и знала все самые популярные места отдыха. Справедливости ради надо признать, что ко всему этому она еще и получала отличное образование и шанс заниматься у лучших тренеров и учителей. Джастина обожала теннис; Стерлинг все еще мог обыграть ее, но с каждым годом это становилось все труднее.
Когда они подъехали к школе, Джастина уже ждала на ступеньках, переминаясь с ноги на ногу, дорогой ранец, скорее всего полный домашних заданий на каникулы, висел на плече, яркая голубизна школьного пиджачка оттеняла ее волосы, делая их ярко-золотистыми. Стоявшая рядом с ней учительница помахала Одри, которая помахала той в ответ, и скрылась в здании.
Стерлинг выбрался из машины и широко раскинул руки, улыбаясь, когда сестра огромными прыжками бросилась к нему через площадку.
– Привет, Жираф, – сказал он, крепко обнимая ее. – Как поживает моя любимая младшая сестренка?
Она сделала вид, что собирается ударить его кулаком под дых, но промахнулась из-за болтающегося на плече рюкзачка и нескольких дюймов, которые прибавила с лета.
– Я твоя единственная сестра, тупица.
Высунувшись из машины, их мать ахнула в притворном ужасе:
– Вы оба ужасны. Что бы сказал ваш отец?
– Иди почитай словарь, – хором ответили Стерлинг и Джастина и пошли к БМВ. Стерлинг шел медленно, оставляя следы в тонком слое снега, и Джастина, воспользовавшись тем, что он отвлекся, бросилась вперед и запрыгнула на переднее сидение.
– Эй!
– Сам виноват – это же ты решил поиграть в замедленную съемку, – сказала Джастина, захлопывая дверцу и не оставляя Стерлингу другого выбора, кроме как забраться на заднее.
– У меня ноги длиннее, – сказал он и с силой толкнул коленями спинку ее кресла – Джастина взвизгнула. – Мне нужно больше места. Так что до конца каникул переднее сидение мое.
– У тебя есть своя машина, – напоминал ему сестра, а потом вдруг просияла: – Ты сможешь покатать меня. Папа всегда слишком занят, но ты ведь отвезешь меня к Синди и Лоре?
Стерлинг очень хорошо помнил эту парочку. У обеих была тенденция смотреть на него, заливаться румянцем и хихикать, прикрывая рот руками, переглядываясь и пихаясь. Они почти пугали его, и Стерлинг порой не мог отличить одну от другой, хотя родственницами они не были.
– Я не против возить тебя, но эти ужасные двойняшки к моей машине ни ногой, ясно?
– Мам! Скажи ему, чтобы не называл их так. И что он должен быть со мной милым.
Одри вздохнула и вывернула на главную дорогу.
– В следующий раз, когда я подумаю, что соскучилась, вспомню этот момент.
– Но тебе же нравится, – сказал Стерлинг. Он знал, что это правда; это он любил больше всего – когда они были втроем. В детстве – лет в тринадцать или четырнадцать – он мечтал о том, чтобы отец попал в аварию или просто уехал и не вернулся, чтобы они могли всегда быть только втроем. Хотя едва ли такое могло произойти, и теперь он понимал, что и не произойдет, потому что по абсолютно необъяснимым причинам мать любила отца.
Вряд ли он когда-нибудь поймет за что.
Он наклонился и дернул Джастину за волосы, небольно.
– Я буду с тобой таким милым – ты решишь, что я не твой брат.
– Ну это уже перебор, по-моему. Купи мне мороженое, и будем считать, что мы квиты. – Джастина бросила что-то через плечо, чуть не попав Стерлингу в лицо. – Вот, возьми жвачку.
– Боже, предупреждай в следующий раз, я мог остаться без глаза.
Мать повернулась и посмотрела на них.
– Это все очень весело, пока кто-нибудь в самом деле не лишится глаза, так что давайте поаккуратнее, ладно?
– К тому же папа взбесится, если непредвиденная поездка в травмпункт нарушит его планы относительно вечеринки, – заметила Джастина, и Стерлинг назвал ее тайной фанаткой « Симпсонов», а она стала громко это отрицать.
К тому времени когда они добрались до дома, Стерлинг чувствовал напряжение из-за предстоящей встречи с отцом и в то же время странное спокойствие из-за того, что все это было очень знакомо. Это его дом; он забирался на это дерево, учился подавать мячи на этой лужайке, сейчас присыпанной снегом, на этом самом газоне, который не раз подстригал. У Уильяма Бейкера имелся садовник, но он считал, что у сына должны быть домашние обязанности, чтобы воспитывать в нем характер. Стерлинг не возражал; лужайка была такой огромной, что единственный способ подстричь ее целиком – это верхом на газонокосилке, он любил вместо ровных полос выделывать на ней кривые загогулины.
К его облегчению, машина отца стояла перед домом – раз он не поставил ее в гараж, значит, просто заглянул ненадолго, прежде чем опять уехать на какую-нибудь встречу, деловой обед, или что-нибудь еще, что благоприятно скажется на его репутации и банковском счете. Стерлинг не знал, что для отца важнее – хотя какая разница, если семья все равно на третьем месте.
– Папа не останется? – спросил он.
Одри покачала головой и припарковала машину.
– У него деловой обед. – По крайней мере она перестала убеждать Стерлинга, что отец хотел быпровести время с ним, просто был слишком занят.
Едва сдержавшись, чтобы не сказать «Здорово», Стерлинг покатил чемодан к крыльцу и поднял по ступенькам.
Дом, милый дом– вот только вряд ли он мог так называть это место.
Широкая витая лестница была щедро и со вкусом украшена ветками сосны и крошечными золотистыми бантиками; в воздухе стоял пьянящий запах пряностей и имбирного хлеба. Посреди холла возвышалась огромная ель, сверкая гирляндами и игрушками, но не сделанными вручную Стерлингом и Джастиной. Украшения менялись каждый год; в этом мать увлеклась викторианским стилем, очень консервативным; а в прошлом все переливалось белыми, серебристыми и голубыми цветами. Стерлинг как раз мучился от похмелья, но не мог признаться в этом, и поэтому был вынужден сидеть спиной к ели, пока открывал бесполезные – а если их выбирал отец, еще и ненужные – подарки.
Он отнес чемодан в свою комнату, принял душ, а потом, надеясь, что возился достаточно, чтобы отцу хватило времени уехать, пошел вниз.
Удача оказалась не на его стороне. Уильям уже в выходном костюме стоял у подножия лестницы, нетерпеливо поглядывая не часы. Высокий, сильный, красивый, светлые волосы на висках посеребрила седина, взгляд голубых глаз внимательный и холодный, как и сам он.
– Вот ты где, – сказал отец вместо приветствия.
У Стерлинга неприятно похолодело внутри; давно пора было запомнить, что глупо ждать, что отец изменится.
– Вот он я, – сказал он. – Как бизнес?
Иногда этим вопросом отца удавалось отвлечь, но сегодня, видимо, был не его день.
– Отлично, как и всегда, – ответил Уильям. – А твои оценки?
Конечно, он никогда не спрашивал: «Как ты?» или «Надеюсь, у тебя все хорошо?».
– Одни пятерки, – сообщил ему Стерлинг, радуясь, что это правда. – Я ведь не хочу запятнать блестящее имя Бейкеров.
– Нет, ты нашел несметное число других способов это сделать. – Уильям вздохнул и снова посмотрел на часы. – Я опаздываю из-за того, что ждал тебя. Мне пора. Вернусь около одиннадцати… тогда и поговорим.
«Ни за что, если это будет зависеть от меня», – подумал Стерлинг, но все равно кивнул, потому что в холле появилась мать, чтобы поцеловать отца на прощание.