Миновав сарай, Шишок припустил трусцой вдоль высокого гладкого забора из неизвестного ему материала и вскоре приблизился к расположенной у входа в каменоломни палатке. Здесь ночуют рабы мага, которые по его повелению вгрызаются в землю при помощи прирученного железного чудища. Сейчас чудище спит – оно рычит и орет дурным голосом только в светлое время, когда щупальца его извиваются в руках рабов и блестящими жалами грызут камень. Хранитель неоднократно наблюдал за рабами в дневное время из верхней точки лабиринта, располагавшейся во внешне вроде бы декоративной башенке на крыше усадьбы. К сожалению, каменоломни находились далеко от усадебного двора, и притупившегося со временем от существования в полутьме зрения Хранителя недоставало, чтобы рассмотреть в деталях, как рабы понуждают работать чудище и каким образом заставляют его завалиться на ночь в спячку.
С опаской обойдя чудище, Шишок приблизился к палатке с тыла и, присев на корточки, стал слушать и нюхать. Рабы у мага были нерадивые и глупые. Едва темнело, они усыпляли чудище и принимались пить какое-то дрянное вино – запах, доносившийся из палатки, был просто отвратительным. Спали вповалку, не хоронясь от опасностей ночи, дозор не выставляли. Правда, гладкий забор, огораживающий земельные угодья мага, был достаточно высок и крупные лесные хищники, не гнушавшиеся человечиной, через него перелезть не могли. Но для лазутчиков из враждебных племен забор не помеха – ленивый маг не счел нужным заколдовать его, Шишок проверял. Удивительно, что рабов еще никто не удосужился лишить живота – тутошние народцы всегда были горазды на такие дела. Чего это они? Может, повымерли все от какой хвори или снялись и ушли в другие места, убоявшись чудища? А ведь некому сказать им, что ночью чудище не опасно!
Хранитель хмыкнул, извлек из ножен тесак и полоснул лезвием по спинке палатки. Настала пора устрашить нерадивых рабов. Чтобы боялись неведомых и беспощадных ночных сил больше, чем мага-хозяина. Чтобы не торопились шибко вгрызаться в камень. Чтобы посматривали днем на забор, а ночью, вместо того, чтобы спать вповалку, думали тяжкую думу о том, как бы половчее удрать от мага вместе с чудищем и зажить свободно в бескрайних чащах окружающего усадьбу леса…
Шишок похлопал лезвием тесака по волосатой лапе и отчего-то вдруг призадумался. Он не считал себя кровожадной ночной тварью, которая по воле какого-то первобытного зова бродит во тьме и уничтожает все живое, что встретится на пути. Он действовал сообразно своим понятиям о вживленном в бессмертное сознание чувстве вечного долга. При этом ничто не мешало ему испытывать переживания и эмоции, свойственные обычным смертным. Потому что некогда – в стародавние времена, Шишок сам был таковым. Простым смертным…
Давным-давно Хозяин вырвал его из обычного жизненного уклада, отнял старые воспоминания и посвятил в Хранители, наделив бессмертием. Лишить жизни бессмертного мог только воин, отрезавший ему голову его же собственным оружием. Это обстоятельство служило надежной гарантией личной безопасности Хранителя – проникнуть в лабиринт никто из посторонних не мог, а открытый бой с настоящим воином вне расположения усадьбы в обязанности Шишка не входил.
Хранитель должен был оберегать Тайну. Чтобы оставаться невидимым для смертных, Хранитель не имел права выходить из лабиринта в дневное время. Всякого, кто хоть как-то угрожал сохранности Тайны, следовало немедленно уничтожить любым способом, независимо от того, будет ли это ребенок, женщина либо дряхлый старец. Вот всего лишь три заповеди, которые вложил в сознание Хранителя Хозяин. Большего от Шишка не требовалось.
Хранителю не приходилось убивать смертных вот уже более столетия – не было необходимости. Думал он, сидя в своем лабиринте, что так будет длиться до скончания веков: сон вволю, охота на дичь в окрестных лесах, рыбалка, покой и благодать. Но вот пришел гадоподобный маг, и все рухнуло. Враг снова подбирается к Тайне, и у него есть масса преимуществ перед Хранителем: знания, неведомые Шишку, волшебные умения и способность очаровывать смертных. Воин пробыл в усадьбе всего-то ничего, а уже готов помогать мерзкому упырю в его неправедном промысле – очаровал воя оборотень растреклятый! Куда как хороша и чиста помыслами Гостья – а и она попала в паутину словоблудия рыхлотелого нетопыря, нет у нее чудодейственной защиты от злых чар. Да, враг страшен и хитер – победить его будет непросто. Вот уже которые сутки Шишку приходится бодрствовать в положенное для сна светлое время, наблюдая за всеми, кто хоть как-то причастен к деятельности мага, изучая их повадки и изыскивая способы свести на нет старания ворога…
«Хватит нюхать, – решил Шишок, помотав головой и как бы стряхнув этим движением невеселые думы. – Пора потрудиться…» – и, зажав в зубах лезвие тесака, скользнул черной гадюкой в исходящую вонючим перегаром палатку…
Женщина возникла в жизни Сержа совершенно неожиданно. Если бы за неделю до ее появления кто-нибудь сказал архивариусу, что у него будет такая вот женщина, он бы хищно обнажил съеденные кариесом зубы и минут пять загибался бы от истерического смеха. Вот так: «Ойи-ах-ха-ха-харр…» Или обиделся бы на сказителя, полагая, что тот пытается жестоко подшутить над ним.
Серж жил анахоретом и не видел в своей системе координат места для женщины. Страшненькая Офелия в счет не шла: она была хорошим товарищем по работе и удобным средством для физиологической разрядки. Серж ее даже домой ни разу не приглашал – незачем было. Поболтали в архиве, пристроились в обеденный перерыв на столе, покряхтели две минуты, потом испортили пару бумажных салфеток – и опять за работу.
Серж довольно часто выезжал за рубеж развеяться – средства позволяли. Но развлекаться с тамошними дамочками не пробовал, так же, впрочем, как не пробовал приглашать к себе домой родных питерских жриц любви. Архивариус, будучи человеком далеко не глупым и склонным к анализу, прекрасно понимал, что как мужчина нравиться никому он не может: рыхлый, бесформенный, неряшливый и совершенно неинтересный – самый натуральный мямля. Женщин Серж избегал еще и потому, что боялся оказаться несостоятельным в сугубо физиологическом плане. У архивариуса был своего рода привнесенный комплекс: когда он представлял себе, что при интимном свете торшера придется раздеться и приступить к предварительным ласкам какой-нибудь обворожительной феи в кружевном бельишке, у него мгновенно случался отлив крови от соответствующих органов и происходило безнадежное зависание. Другое дело – страшненькая вонючка Офелия. Она Сержа боготворила, от красоток плейбоевидных была так же неизмеримо далека по всем параметрам, как глубоководный водолаз в полной экипировке от балерины, и с ней архивариус чувствовал себя настоящим половым разбойником.
– Ну, держись, моя Троя, сейчас я тебя порушу! – восклицал, бывалоча, с победоносным видом наш славный рубака, опрокидывая Офелию на стол и заученным движением стаскивая с нее заскорузлые джинсы. – Сейчас мои войска вторгнутся в твои стены и подвергнут там все подряд этому… надруганию, короче, подвергнут! Оп-па! Вперед, на штурм!!!
Вот так он делал с Офелией. И только с ней одной – другим дамам доступа в личную жизнь Сержа не было. Он замкнулся от них в своей уютной скорлупе и не желал в этом плане никаких изменений.
Первой ступенькой к встрече с женщиной явилось приобретение автомобиля. Вообще-то, архивариусу автомобиль был нужен примерно так же, как диплодоку прокатный стан: наш парень из дома на работу и обратно гулял пешком – недалеко было; в другие места не ходил, а если и случалась надобность, вызывал по телефону такси. Но славный малый Витек – надежда и опора – каждый раз недоумевал, почему это Серж не торопится купить себе «классную тачку», чтобы рассекать на ней по городу, «снимать нерабочих мочалок» и таким образом наслаждаться жизнью.
– Ну что за мужик без тачки? – восклицал он, когда Серж в очередной раз пытался доказать, что к машинам он равнодушен. – Нет, ты меня просто поражаешь, Серый…
В конце концов Сержу это надоело и, чтобы угодить приятелю, он приобрел в ближайшем автосалоне первое, что под руку подвернулось: «99»-ю вишневого цвета.