Через некоторое время собаки были заперты в сарае – больше всех пришлось повозиться с Ингрид, которая никак не желала отходить от машин, вражьи пахнущих нехорошими людьми. Нина вернулась, встала перед «уазиком» и потерянно развела руками – вот мол, все выполнила, как вы сказали.
– Молодец, женщина, – Турды вышел из «уазика» и подал остальным знак, чтобы присоединялись. – Ух ты, красавица моя! – не удержавшись, он стремительно облапал женщину, на миг крепко прижал к себе и, ощутив напряженную неподатливость сладко пахнущей младой плоти, сладострастно процедил сквозь зубы: – Ух-х-х, я тебе устрою… Чох яхши, Ниночка! Ягодка! Чох яхши… Чего уставились? Сначала работать, потом всякие другие дела. Пошли в дом, – последнее было адресовано соратникам, которые восприняли поведение хозяина как приглашение порезвиться: сгрудились, принялись оживленно переговариваться, хищно раздувая ноздри и насилуя взглядами молодую женщину.
Посадив Нину, Ефима и Дениса под охраной Дили и Аскера в «детской», Турды распределил задачи: Абаю с Акяном притащить припасы, привезенные Ефимом, Сливе и Перу – загнать машины под навес, подпереть дверь сарая, где собаки сидят, заколотить ставни гвоздями и принести досок, чтобы на ночь забить дверь. А сам с Малым заперся в комнате Толхаева и приступил к беседе. Не сочтя полезным утруждать себя какими-то новшествами, вор избрал в отношении внезапно «воскресшего» мецената старую проверенную тактику допроса:
– Тебе, я так понял, смерть не страшна. Ты уже два раза умирал. Но тут у тебя есть люди: Ефим, Нинка и мальчишка…
– Т-ты кто, ог…ог-грызок? – выдавил Толхаев, неприязненно глядя на невесть откуда обрушившегося гостя. – От-ткуда?
– Я ваш новый вор, – широко улыбнувшись, сообщил Турды. – Меня Ефим привез – ехал мимо и прихватил. Я вообще-то по делу зашел, не просто чай-май гонять. Приехал разбираться по всем вашим делам. И очень рад, что ты оказался живой. Сейчас ты мне все расскажешь, и я уеду. Никого обижать не буду. Но – откровенно. Если будешь врать…
– П-п-пшел вон! – выдохнул больной, гневно сверкнув глазами. – Ефим, п-падла! Т-т-ты, чмо…
– Я тебе буду задавать вопросы, а ты отвечай мне правду, – посоветовал Турды, проигнорировав последнее замечание Толхаева. – Только не ври – я сразу пойму. Если мне твои ответы не понравятся, я убью Ефима. Если мне не понравятся твои ответы второй раз, мы вот тут, у тебя, в комнате расстелим Нинку и будем жарить ее во все дыры. А пацана ее посадим к тебе на кровать, чтобы видел. Если мне не понравятся твои ответы третий раз, мы Нинку убьем, а ее пацана будем пялить в задницу – она у него как раз такая маленькая, нежная – как персик. Ты меня хорошо понял?
Толхаев примолк, на полминуты застопорил взгляд на лице Турды, пытаясь понять, насколько серьезны обещания этого нежданного агрессора. Так ничего и не решив, больной тяжело вздохнул и сдал первую позицию:
– Ч-ч-что хотел?
– Вот – другое дело, – одобрительно буркнул Турды и велел Малому: – Выгляни, пусть Диля притащит сюда этого Ефима.
Ефима доставили. Турды сделал Диле знак – тот понятливо кивнул, поставил пленника на колени в угол, приставил к голове пистолет, взвел курок и выжидательно обернулся к хозяину.
– Смотри туда, – посоветовал вор Толхаеву. – Я люблю шутить, но, когда дела делаю, я очень серьезный. И все, кто со мной работает, знают – мое слово как железо. Я тебе сказал: соврешь раз – Ефим. Соврешь два – Нинка. Соврешь три – пацан. Если правду расскажешь – всех отпускаю и уезжаю отсюда. Все от тебя зависит. Ты меня понял?
Толхаев, неотрывно глядя на пистолет, приставленный к голове своего управделами, громко сглотнул и внятно сказал:
– Да.
– Молодец, – похвалил Турды. – Начнем…
Допрос Толхаева занял гораздо больше времени, чем предварительная беседа с Ефимом. От волнения больной стал разговаривать еще хуже, и Турды пришлось на ходу изобретать систему общения по принципу: вопрос – однозначный ответ типа «да» – «нет». Тем не менее результат стоил затраченных усилий. Если после общения с Ефимом вор светился как лампочка, то сейчас он иллюминировал наподобие рождественской елки.
– Ай да я – какой молодец! – светло глядя в будущее, пробормотал Турды. – Значит, зря Рому замучил… А когда, говоришь, этот твой Пес должен сюда подскочить?
Толхаев устало пожал плечами и взглядом показал в угол, где по-прежнему стоял на коленях потенциальная жертва вранья номер раз – Ефим.
– А, да – я же обещал, – спохватился Турды. – Ефим, можешь отдыхать. Диля, притащи сюда пацана.
Диля вышел и притащил Дениса, который странно зевал, тер глаза и пытался примоститься спать на плече моджахеда. Оказалось, что среди привезенных Ефимом припасов нашлись несколько бутылок хорошего ликера, который тут же принялись пробовать недисциплинированные Слива и Перо. Эти недруги, несмотря на вялые протесты Нины, угостили сладким пойлом и мальчишку, мотивировав свой поступок тем, что ребенку в такой стрессовой ситуации нужно крепко расслабиться и уснуть.
– Г-г-гады! – ненавидяще глядя на Турды, выдавил Толхаев, поняв, что ребенок крепко пьян. – Ч-ч-что тт-творите, а?
– Ничего, ему это не повредит, – отмахнулся вор, наблюдая, как Диля укладывает Дениса на постель возле больного. – И нервничать не будет, когда мамка завизжит.
– Почему мамка должна визжать? – тревожным эхом отозвался из угла Ефим. – Ты обещал… ты же обещал!
– Потому что мы сейчас отдыхать будем, – похабно подмигнул Турды, выходя из комнаты. – Малой – сторожи, мы потом тебя сменим. Диля, пошли, мужики уже заждались…
Вскоре за тонкой перегородкой послышались характерные звуки, предшествующие длительной ночной гулянке: звон бутылок, оживленный гомон и контрастом выделявшийся на фоне мужского бубнения возражающий голос Нины.
– Т-ты виноват, – глядя в потолок, обронил Толхаев. – Все из-за тебя. Гад.
– Я не хотел! – плаксиво пискнул в углу Ефим. – Они меня поймали! Они… Они меня пытали!
– Не надо! – звонко крикнула за перегородкой женщина. – Пустите! – затем послышался звук пощечины и угрожающие ругательства.
– Помогите! – заголосила Нина. – Господи, да что ж вы делаете! Пусти… – крик оборвался – видимо, кто-то зажал женщине рот.
– Да держи ты! Ногу держи! – прорезался на фоне нехорошей возни нервный голос Турды. – Вот так, нормально… Ар-р-р… Ох! Ох, хорошо! Ох, сладкая! Держи, держи – нормально… Ах! Ах! Ах… Ар-р-р…
– Па-а-адла! – вынес вердикт Толхаев, скосив взгляд на Ефима. – Чтоб ты… с-сдох, па-а-адла…
– Я не хотел! – отчаянно пискнул Ефим. – Я…
– Рот закрой! – лениво прикрикнул Малой, с любопытством прислушиваясь к шуму за перегородкой. – Слушать не мешай, тварь…
Пьяное веселье в большой комнате, начавшееся в девятом часу вечера, продолжалось глубоко за полночь. Звенела посуда, гомонили на своем моджахеды, славяне пели блатные песни про тюремную романтику и объяснялись вору в интернациональной любви. Иногда вскрикивала охрипшим от напряжения голосом Нина – ближе к ночи ее беспокоили все реже.
Ефим тихо скулил в углу – терзался. Толхаев отрешенно смотрел в потолок и всех подряд ненавидел. Рассуждал так: подавляющее большинство мужиков – недоразвитые дети, на вид вроде бы во всех отношениях нормальные. Сам идиот – зачем Ефима отправлял? Ефим идиот дважды: врагов привез в усадьбу. А вас где носит, славные вояки – Соловей и Масло? Поохотиться захотелось? Порезвиться малость, ноги размять? Ну-ну… А тут басурмане девчонку вашу на части рвут. Охотнички, мать вашу! Не выдержал: тихо заплакал от бессильной злобы, капая слезой на подушку…
Малого так и не сменили: Слива принес бутылку текилы, палку сервелата, хлеб и сообщил, что вор велел оставаться здесь. Маленький мытарь безропотно пожал плечами, выдул полбутылки, умял полпалки, одолел полбулки и, покосившись на «зачморенного» Ефима, поставил на прикроватную тумбочку Толхаева то, что осталось.
– Кишкуй, братуха. В мире много зла и несправедливости. На все сердца не хватит. А надо о себе подумать…
В ответ с кровати больного плеснуло такой ненавистью, что Малой, хоть и выпил двести пятьдесят грамм кактусовой настойки, непроизвольно отшатнулся – не по себе стало.