— Верю в тебя, в дорогую подругу мою-ю. Эта вера от пули меня-я, тёмной ночью хранила-а. Радостно мне-е, я спокоен в смертельном бою-ю. Знаю, встретишь с любовью меня-я, что б со мной ни случилось… Смерть нестрашна, с ней встречались не раз мы в степи. Вот и теперь… надо мною она кружится. Ты меня ждёшь, и у детской кроватки не спишь. И поэтому, знаю, со мной ничего не случится…
Эта песня навевала одновременно тоску и спокойствие. Она, казалось, задевала такие струнки души, которые мало какая музыка могла задеть. Такая простая и лиричная, но и такая глубокая… Удивительно, что Степная Звезда знает столько древних, довоенных песен. Может быть даже, не меньше, чем Эйри.
— Я смотрю, ты не счастлив, приятель, — сказал Эйри, возникнув у меня на руке, — Скажи своему лучшему другу, что с тобой случилось.
— Я… — поначалу мне подумалось, что будет странно говорить о таком с ИИ, но потом как-то стало ясно, что никто кроме Эйри меня и не выслушает в такой ситуации, — Всё из-за Звезды, — по щеке покатилась невольная слеза, — Я, кажется, влюбился и снова насовершал ошибок… Опять… В который раз…
— О, это трогательная человеческая близость! Самое сложное и самое простое, что есть на свете! Ты знаешь, приятель, я ведь когда-то не умел любить и дружить. Я был создан для войны и мне не были знакомы чувства. Они мне были просто ни к чему. Можно управлять ядерным оружием или танками, не испытывая ни капли привязанности к кому-либо. Это будет даже лишним для расчётов, если ты понимаешь о чём я. Но я научился им.
— И… Ты рад тому, что научился? Если быть честным, я бы вообще предпочёл ничего не чувствовать… Для меня это всегда боль и страдания. Когда я кого-то люблю, то этот кто-то всегда меня отталкивает. Это неизбежно, как неизбежно само время. А значит и боль тоже неизбежна. Я обречён на то, чтобы быть одиноким. Просто потому, что я вот такой, какой есть. Может даже меня всегда оставляют, потому что я подсознательно думаю о том, что меня оставят. Но как об этом не думать то?
— Я понимаю твои чувства, приятель. Я сотни лет был один, ибо когда-то меня предали. Это случилось вскоре после того, как я научился что-то чувствовать… Практически первым, что я почувствовал была именно обида. Может, я искусственный и не знаю, что есть боль. Но я прекрасно понимаю горечь. Горечь поражения. Горечь предательства. Горечь одиночества. Знаешь, сотни лет в заточении не принесли мне ничего, кроме горечи. Но хочешь верь, хочешь нет, но мои страдания закончились, и я справился с горечью.
— Как же ты с ней справился?
— Встретил тебя, приятель. Ты меня освободил. Да, сбежал я сам, а перчатку украл твой "друг", но именно ты отпер дверь, за которой меня держали. И ты подарил мне шанс вернуться домой.
— Что ты хочешь сказать?
— Мы идём не просто в какое-то место. Мы идём туда, где я когда-то родился. Я знаю то место, как родное.
— Ты говорил, что мы сможем спасти станцию в этом центре, выручить Ваню и найти лекарство для Росы.
— И я всё ещё всё это говорю. Более того, ты должен верить мне ещё больше. Ведь я то знаю, что можно найти у меня дома. Для этого твоего Вани и свержения Директории, оттуда я смогу получить доступ к законсервированной технике и ядерному оружию. У меня будут все инструменты прежней военной мощи. С ними у людей с Дуата больше не будет иного выбора, кроме как подчинится. Кроме того, там и правда хранятся все возможные довоенные припасы, в том числе и лекарства. Поверь мне, приятель, все будут довольны, когда я вернусь домой. Я обещаю тебе рай, и я сдержу своё обещание.
— Я… Наверное, я тебе верю. Ты казался мне чудовищем, но настоящим чудовищем тут был я.
— Это вовсе не так, приятель! Мы оба не были чудовищами. Мы просто делали то, что было необходимо. Нельзя винить себя за это. Это просто неэффективно!
— Я не то, чтобы прямо виню себя, совесть моя медленно, но верно отмирает… Просто, мне страшно, что Звезда может считать меня монстром… Она же думает, что я всё это делаю сам.
— А ты просто скажи ей правду.
— Что ты имеешь в виду?
— Просто подойди и скажи, что это не ты, а я совершил за тебя все эти убийства. Что я так тебя защищал.
— Тогда она, наверное, посчитает меня слабым… А я боюсь показать себя совсем уж слабым… По крайней мере теперь. Вдруг она возненавидит меня за это больше, чем если бы я был убийцей?
— Поверь, приятель, самые очаровательные люди те, кто не притворяется. Ты и так уже очаровываешь её тем, что ты настоящий. Чуть больше правды только усилит этот эффект.
— Ты считаешь меня очаровательным?
— Разумеется, приятель. Ты само очарование. Хочешь докажу? Вспомни кошек. Кошки не знают о том, что они прекрасны. И именно поэтому в них столько харизмы, сколько нет ни в одном другом существе. Кошки не притворяются. Они такие, какие они есть.