Она замолчала, будто бы собираясь с мыслями. Ей очевидно было трудно об этом говорить. Я кивнул, показывая, что готов слушать дальше и пойму, если она не захочет говорить. Она слегка помотала головой и продолжила:
— Мы, знаешь, к тому моменту, жили вместе уже довольно долго. Я успела забеременеть, и мы оба ждали этого ребёнка. Но тогда я ещё не знала, зачем он его ждал. В общем, однажды… я застала его на месте преступления. Он принудил одну ещё очень маленькую девочку к… Я не хочу описывать то, что видела в тот день в нашем сарае. Но мой мир будто бы перевернулся, рухнул и распался на кусочки. Я вдруг поняла, что именно ему было интересно всё это время. И я прекрасно понимала, что ждёт Росу, если этот человек останется в моём доме. В ту ночь я взяла ружьё и погнала его прочь, сказав, что пристрелю, если он хоть на километр приблизится к моему поселению. Знаешь, единственное о чём я жалею, так это то, что тогда сама была ещё слишком юна и наивна, и мне не хватило духу его пристрелить. А стоило бы. Наверное, он сейчас где-то далеко и продолжает вершить свои грязные дела… А я, я могла бы это остановить… — она отвела взгляд и сжала кулаки.
— Ты… — мне сложно было подобрать нужные слова, ибо груз текущей темы был уж слишком велик, но я всё же попытался, — Ты не виновата в том, что его отпустила. Ты ни в чём не виновата. Кроме того, мне думается, что такого ублюдка по любому должна была наказать судьба. Его наверняка уже где-то вздёрнули, и он не успел насовершать ещё больше зла…
— Не думаю так, ангел. Судьба, знаешь, штука несправедливая. Злодеи часто уходят безнаказанными. И вот у этой, моей части истории, есть конец: после всего оказалось, что под насилие попало ещё несколько девочек. Четыре из них забеременели. Два ребёнка родилось, два умерло. Плюс ещё моя Роса. И вот, получается, что больной на голову ублюдок, насилием и обманом, размножился минимум трижды, разнеся кусочки себя в будущие поколения. И это… Это просто ужасно несправедливо. Человек, сломавший столько жизней, получил всё и ничем не заплатил. Вот в этом вся жизнь и судьба, мой дорогой ангел. В этом все они.
— Я… Боже, какая мрачная история… Я, честно… Я не знаю, что сказать… Это ужасно, то, о чём ты говоришь. Я… Я не понимаю, как ты это пережила.
— Я этого и не переживала. Это всё ещё открытая рана и, боюсь, она будет открыта, пока я дышу. Но, тебе стоило это услышать, чтобы ты понимал, с кем ты имеешь дело. С дурочкой, которая доверилась психопату. — она улыбнулась, но в этой улыбке была болезненность.
— Нет-нет, не с "дурочкой", а с самой сильной и мудрой женщиной, которую я когда-либо встречал. С той, кто не боится и не повторяет прошлых ошибок. С той, кто не сломался под таким грузом. Я… после такого я могу разве что только больше восхищаться твоей стойкости.
Теперь она улыбнулась уже более естественно:
— Знаешь, я рада, что ты так обо мне думаешь. До тебя всем было плевать на мою историю и мои раны. Это воспринималось как данность, как что-то, что нужно закопать или исправить. В лучшем случае. В худшем они видели угрозу в моей истории. Как-то меня даже назвали "бракованной", представляешь? И, знаешь, на фоне всего этого, вспомнив всё плохое, я бы очень хотела тебя как-нибудь отблагодарить за всё, за то, что ты просто такой есть, просто пока не придумала как именно… У меня есть две идеи. Первая, — она достала из-за пазухи маленькую стеклянную бутылочку с тёмно-коричневой жидкостью внутри и оранжевой этикеткой, — Это особый соус, ещё довоенный, достался мне от матери. Называется "Вустерширский", его сейчас и не найти нигде. Может, это вообще последняя бутылочка в мире. Поэтому я готовила с ним два раза в жизни. Сегодня будет третий.