Ивонна и Лео Макгрори вырастили далеко не дураков. К следующему большому снегопаду я уже полностью подготовился. Вскоре после первого горького опыта я расстался с немалой суммой заработанных тяжким трудом денег и купил ярко-оранжевый снегомет, выглядевший так, словно он предназначался для бригады техобслуживания большого торгового центра где-нибудь в штате Колорадо. Он был оснащен прожектором, рычащим двигателем и имел достаточный крутящий момент (понятия не имею, что это такое), чтобы протащить меня по всей подъездной дорожке, когда я в первый раз поскользнулся и упал.
Откровенно говоря, я не мог дождаться, когда снова пойдет снег, и когда он пошел, я поднялся рано, распахнул дверь гаража и вынырнул оттуда с большой новенькой снегоочистительной машиной. Мне потребовалось всего сорок пять минут, чтобы расчистить пространство, на которое вручную ушло больше трех часов. Еще полчаса пошло на то, чтобы лопатой убрать весь снег, который машина намела в гараж, на стоявший там мой автомобиль. Еще несколько минут я извинялся перед Бейкером за то, что нечаянно бросил целую лопату снега ему в морду.
Затем я потащил снегомет через весь двор к домику Цыпы, чтобы в два счета проложить новую тропинку от его пандуса до парадного крыльца дома. Приблизившись ко дворцу, я вдруг насторожился: двери, распахнутые настежь, раскачивались под порывами зимнего ветра. В снегу глубоко отпечатались ботинки, следы которых шли сперва к домику, а потом – прочь от него.
– Пэм, – позвал я, просунув голову в дверь нашего дома, – Цыпа здесь?
Прежде чем Пэм успела мне ответить, петушок сам подал голос: могучий вопль раздался из подвала, эхом разнесся по лестнице и загрохотал в прихожей. Пэм посмотрела на меня, будто слегка извиняясь, и объяснила:
– Он в подвале. Он не выносит снега, ему трудно ходить, да и мерзнет он сильно. У меня не хватило духу держать его на улице.
Даже в самых кошмарных снах мне не могло привидеться, что я буду с умилением, как в добрые старые времена, вспоминать те дни, когда петух жил у меня во дворе, а не в доме.
На протяжении следующих полутора месяцев по всей Новой Англии и мужчины, и женщины, и местные, и приезжие не переставали жаловаться на суровую зиму, которая всем действовала на нервы и подвергала тяжелым испытаниям наше терпение. Жуткая стужа, чуть ли не ежедневные снегопады, а с Великих Равнин – пронизывающие ветры. И среди всего этого ужаса (да и вследствие него) я вынужден был жить под грузом дополнительного стресса, который на всем белом свете выпал только на мою долю: у меня в подвале сидел петух, вопли которого на заре каждого дня заставляли вибрировать стены и пол, едва не сотрясая фундамент.
По утрам он кукарекал при первом же намеке на близящийся рассвет. После полудня – чтобы сообщить нам, что он никуда не пропал. Вечером… ну, наверное, просто потому, что его что-то пугало. Кукарекал, когда слышал, что мы дома, и когда, наоборот, не слышал – и что самое интересное, кроме меня, никто даже не замечал петушиного шума. Все продолжали заниматься своими обычными делами, лишь время от времени отвлекаясь, чтобы сказать петуху: «Ах, Бу-Бу». Надо же, в моей сокрушительной жалости к самому себе я начал чувствовать к этой откормленной птице некую симпатию, даже сопереживать ей, что ли. Цыпа ведь, разгуливая по цементному полу незавершенного подвала, был совершенно выбит из привычной колеи. Ночь превратилась для него в день, а день в ночь. Здесь у него не было земли, из которой можно выклевывать червячков, не было кустов, о которые можно почесаться, да и самих жучков-червячков не было. По крайней мере я надеялся, что их там нет. Когда я поделился всеми этими мыслями с Пэм, она согласилась, но сказала при этом:
– А что же мне делать? Ни одна ферма не желает взять его к себе. А на улице ему страшно не нравится. Да он и в своем домике, наверное, закоченеет до смерти. Так что же – умертвить его только потому, что настала суровая зима? – В моем молчании она уловила ответ и с жаром возразила: – Ну уж нет! Через неделю-другую потеплеет, и Цыпа сможет вернуться к тому образу жизни, который ему так нравится.
Между тем в более теплые дни, когда температура поднималась выше нуля, Пэм выносила Цыпу на заднее крыльцо, но там петух лишь дрожал от холода на пронизывающем ветру, а вокруг не находилось ничего заслуживающего птичьего внимания. Спрыгивать с веранды на снег он решительно отказывался, а потому все время проводил у самой двери, вглядываясь внутрь дома и колотя клювом в стекло.
Живя в подвале, он выработал новые привычки. Сначала взбирался по ступенькам на самый верх. Оказавшись там, не клевал дверь, не скребся и не кукарекал, а просто прижимался к двери и засыпал под звуки домашней суеты, участвовать в которой не имел возможности. И в прямом, и в переносном смысле там он был ближе всего к своим «наседкам». Пэм стала класть для него у двери одеяло, а девочки нередко открывали дверь и говорили ему ласковые слова.