Всякая смерть неминуемо заставляет людей задумываться о самих себе. Быть может, это тщательно маскируемая форма нарциссизма, но мне кажется, это просто характерная черта человеческой натуры. И я задумался о своей жизни, о том, как сильно она изменилась за то время, которое провел на земле Цыпа, причем изменилась не только в бытовом плане. Разумеется, и это тоже было: Пэм, детишки, животные, пригород, открытие новых сторон бытия. Но я и сам изменился, изменилось мое восприятие жизни, да так, что я и представить раньше не мог.
– Мне казалось, он вечно будет рядом с нами, – проговорила Пэм, выводя меня из состояния задумчивости. – Правда, в последнее время меня тревожило, что он какой-то не такой.
– Цыпа, – сказал я, глядя на нее, – всегда сам решал, как ему жить. Он и умер так, как решил сам. Ты ничем не могла этому помешать.
В следующие дни и недели то строитель остановится на улице и скажет, что без Цыпы наш дом воспринимается совсем по-другому, то соседи постучат в дверь, выражая свои соболезнования и сетуя на то, что им не хватает задорного кукареканья. Пэм купила большую каменную кадку в форме петуха, высадила там цветы и установила возле парадной двери. По правде говоря, эта неподвижная фигура скорее напоминает мне о потере, чем о бурной жизни того, кто обитал в нашем дворе. Том, сосед, живущий за углом, пришел вместе с дочкой, принес букет белых цветов и спросил нас, как спрашивали и все остальные:
– А вы заведете другого петуха?
– Цыпа появился у нас случайно, – отвечала на это Пэм. – Судьба. Не думаю, что любимого петуха можно просто так пойти и купить.
Надеюсь, она не видела, как я лихорадочно нажимал кнопки на своем смартфоне, стараясь записать ее слова.
Немало времени Пэм провела, разбираясь в причинах происшедшего. Она много читала и беседовала со специалистами по куриным из числа профессоров известных университетов. И пришла к выводу, что Цыпа, несомненно, принадлежал к так называемой бройлерной породе кур, организм которых не рассчитан на долгую жизнь, так как они идут в пищу уже в очень раннем возрасте. Тогда мы поняли: Цыпа прожил максимум того, что ему было отпущено.
А в то печальное воскресенье отец девочек любезно привез их к нам, хотя эти выходные им полагалось провести у него. Дети прошли через кухню в дверь черного хода и, заливаясь горькими слезами, обступили свою маму и свою птичку. Абигейл поцеловала петуха, проговорив: «Мой Ну-Ну» – она придумала для него не меньше десятка ласковых прозвищ. Каролина погладила его лапы. Пэм рассказала девочкам, как это все случилось. Я заверил их, что Цыпа всегда очень сильно любил их.
Мама и дочки стали обмениваться воспоминаниями о достижениях и подвигах Цыпы за эти три года. Пэм принесла глину, и они сделали отпечатки его когтей, которые позднее обожгли в духовке. Я взял в гараже лопату и стал копать яму во дворе позади дома, под любимым веерным кленом Цыпы. В этом тенистом уголке он в свое время сам выкопал немало ямок.
Не успел я копнуть несколько раз, как появились девочки, которые сомневались в моей способности сделать это для Цыпы так, как нужно, и взялись за работу сами. Так мы копали все по очереди, пока яма не стала достаточно глубокой и широкой. Пэм завернула Цыпу в одеяло и бережно опустила его в землю.
– Постарайтесь подумать о том, чем Цыпа запомнился вам больше всего, – сказала она дочкам.
Я, поколебавшись, бросил в яму лопату земли, потом еще и еще. Каролина, как я заметил, смотрела в яму не отрываясь, сжимая в руках цветущую веточку, сорванную с ближайшего куста. Абигейл кусала губы. Теперь обе они уже не были маленькими детьми, как тогда, когда Цыпа появился в доме, – они стали маленькими людьми, со своими неповторимыми эмоциями, мечтами и характерами. «Как сильно они повзрослели», – подумал я. Насколько повзрослели все мы, разделяющие сейчас скорбь из-за смерти этой необыкновенной птицы.
Я разровнял землю лопатой, и тут Абигейл сказала:
– Цыпа, наверное, понял, что сделал свое дело, а потому может нас покинуть.
Я понимаю, что был слишком взволнован, но Абигейл, на мой взгляд, абсолютно права: Цыпа помог нам стать одной семьей.
Прошел час, быть может, немного больше. Девочки были у себя наверху, мы с Пэм сидели на кухне. До меня донесся тонкий голосок Каролины:
– Брайан, иди-ка сюда!
Я пошел. По всей комнате были разбросаны игрушечные пластмассовые лошадки и пони с умопомрачительными именами, амбары и конюшни, скаковые поля – девочки пытались за игрой забыть о своем горе, тем более что день стоял совершенно чудесный.