Уже начинала заниматься утренняя заря, и открывался мало-помалу взору выходящий из хляби морской и мечущий огненные лучи Аполлон, когда маэстро Кекино поднялся с постели и, подготовив свои орудия и инструменты, собрался работать. Но едва он начал трудиться, как явились две послушницы из монастыря по соседству и произнесли такие слова: "Маэстро, наша мать-настоятельница послала нас к вам, прося вручить нам распятие, которое она уже давно заказала". Маэстро Кекино ответил: "Матери мои, передайте матери-настоятельнице, что распятие мною начато, но ещё не доделано, и самое большее через два дня с ним будет покончено". На это женщины возразили: "Пожалуйста, не обижайтесь на нас, маэстро, но, давая нам поручение, наша мать-настоятельница повелела во что бы то ни стало принести ей распятие, будь оно хоть доделано, хоть не доделано, ибо уж очень давно вы тянете с исполненьем её заказа". Притворившись, что его взволновало столь докучное понукание, и прикинувшись рассерженным, Кекино сказал: "Госпожи мои, войдите-ка сюда в комнату, и вы убедитесь, что распятие действительно начато, но не доделано".
И, когда сестры туда вошли, маэстро Кекино продолжил: "Поднимите глаза на вот этот шкап, на нём вы увидите ваше распятие и рассудите сами, далеко ли продвинулась работа над ним и верно ли, что оно не доделано лишь на самую малость, а потом доложите матери-настоятельнице, что вы его видели собственными глазами". Возведя очи вверх, монахини, увидев распятие, в величайшем восторге воскликнули: "Ах, маэстро, до чего же замечательно вы его изваяли! Кажется, будто сын божий и вправду живой и из той же плоти, что мы. Это распятие, разумеется, необычно прекрасно, и оно очень понравится и матери-настоятельнице и нашим монахиням. Однако нам очень не нравится, - продолжали сёстры, - одна-единственная подробность: по-видимому, вы не приложили заботу к тому, чтобы чем-нибудь прикрыть ту постылую вещь, которая виднеется у спасителя спереди; ведь она может посеять немалый соблазн в нашем монастыре". На это маэстро Кекино ответил: "Не говорил ли я вам, что распятие не вполне доделано? Но пусть это вас не тревожит; о, если б существовало столь же простое средство от смерти, какое я применю, чтобы устранить своё упущение! И я это сделаю в вашем присутствии и у вас на глазах".
Взяв в руку одно из орудий своего ремесла, а именно то, которым скоблят и стругают, он обратился к монахиням с такими словами: "Подойдите поближе и смотрите внимательно: я сниму прочь эту мелочь, совершенно не утруждая себя". Маэстро Тиберьо, который стоял до этого не шелохнувшись, так что мог бы сойти за мёртвого, услышав сказанное маэстро Кекино и увидев в его руке только что отточенный скобель, не стал дольше мешкать и, не промолвив ни слова, спрыгнул со шкапа и, как был, нагишом пустился бежать, а маэстро Кекино со скобелем в руке поспешил следом за ним, чтобы снять напрочь ту постылую вещь, что виднелась у него спереди. Опасаясь, как бы не случилось чего постыдного, Савия схватила мужа за платье и силою удержала его, дабы священник мог легче ускользнуть от погони. Застывшие на месте и глазевшие в оба монахини принялись истошно вопить: "Чудо! Чудо! Убежало распятие!" - и никак не могли прекратить свои вопли. На их крик сбежалась куча народу, и, узнав, как обстояло дело в действительности, люди изрядно потешились. Что до маэстро Тиберьо, то, добыв себе другую одежду, он отбыл из города, и куда он отправился, никому не известно. А мне известно лишь то, что больше его не видели.
Свою смешную сказку Ариадна довела до конца, и не было никого, кто мог бы удержаться от весёлого смеха, во, похлопав в ладоши, Синьора подала знак, чтобы все замолчали; затем, повернувшись лицом к Ариадне, она повелела ей заключить свою сказку какой-нибудь потешной загадкой, и Ариадна, чтобы не отстать от других, проговорила так:
Мужчины вволю посмеялись, однако не поняли, что означает эта загадка. Между тем Альтерия, которой выпало повествовать в этот вечер четвёртою, изящно и непринуждённо объяснила её следующим образом: "Эта загадка ничего другого не означает, как перо для письма: оно твёрдое, прямое, белое и крепкое; а на конце у него есть отверстие, и оно грязное от чернил. Никогда не знает оно усталости, и пишущий водит им вверх и вниз как на виду у всех, так и таясь ото всех". Все с большим одобрением отозвались об остроумии, с каким Альтерия разъяснила хитро придуманную загадку. Ариадна, однако, испытывала досаду и огорчение, так как была уверена, что лишь ей одной известна разгадка предложенной ею загадки. Увидев по её лицу, что она взволнована, Синьора сказала ей такие слова: "Не унывай, Ариадна, и успокойся, ибо будет и на твоей улице праздник", - и, обернувшись к Альтерии, она повелела той приступить к её сказке. И Альтерия с весёлой улыбкой начала рассказывать следующее.
Сказка IV
Портной маэстро Латтанцьо обучает своему ремеслу живущего у него в учениках Диониджи. Тот мало успевает в преподаваемом ему портновском искусстве, но отменно преуспевает в том, которое портной держит в тайне. Между ними рождается ненависть, и, в конце концов, Диониджипожирает Латтанцьо и берёт в жёны королевскую дочь Виоланту
Различны взгляды людей и различны у них стремления, и каждый, как говорится, по-своему с ума сходит. Отсюда проистекает, что одни предаются изучению всевозможных законов, другие - ораторскому искусству, третьи - умозрениям философии, и кто - тому, кто - другому. Так вершит наставница наша природа, которая, как попечительная и заботливая мать, каждого наталкивает на то, что ему по душе. Это станет вам ясно и очевидно, если вы подарите мой рассказ своим благосклонным вниманием.
На Сицилии, острове, который превосходит своею древностью все остальные, расположен отличный город, знаменитый своей надёжной и чрезвычайно глубокой гаванью и в просторечии прозывающийся Мессиной. Уроженцем этого города и был маэстро Латтанцьо, который отлично знал два ремесла, но одним он занимался у всех на глазах, а другим - тайком. Ремесло, которым он занимался открыто, было портняжество; хранимое им в глубочайшей тайне - - чародейство и колдовство. Вышло так, что Латтанцьо взял к себе в подмастерья сына одного бедняка, чтобы обучить его портновскому ремеслу. Тот, отчаянный плут по имени Диониджи, был так усерден и так сметлив, что с налёту схватывал всё, что бы ему ни показывали. Однажды случилось, что маэстро Латтанцьо, уединившись у себя в комнате и запершись изнутри, занимался в ней своим чародейством. Услышав, что там происходит что-то неладное, Диониджи тихонько пристроился к трещине в смежной с этой комнатою стене и увидел всё, чем занимался его хозяин Латтанцьо. Воспылав страстью к столь диковинному искусству, Диониджи устремил все свои помыслы на чародейство и колдовство и забросил изучение портновского дела, но не смел в этом признаться хозяину. Видя, что Диониджи совершенно переменился и из усердного и умелого превратился в лентяя и косорукого и к тому же отнюдь не стремится, как прежде, овладеть ремеслом портного, Латтанцьо распрощался с ним и отправил его к отцу. Отец, который был гол, как сокол, увидев сына, глубоко огорчился. Выдрав его и прочитав ему наставление, он вернул Диониджи к Латтанцьо, слёзно умоляя держать его у себя, драть как следует и сделать из него человека и говоря, что ему ничего другого не нужно, только бы он натаскал его в ремесле.
Зная, что отец его бывшего подмастерья последний бедняк, Латтанцьо снова принял Диониджи к себе и ежедневно учил его шить, но тот обнаруживал вялость ума и ничего не усваивал. По этой причине Латтанцьо ежедневно потчевал его пинками и тумаками и чаще всего так колотил его по лицу, что разбивал его в кровь, и в общем на долю бедняги приходилось больше затрещин, чем кусков, которые ему удавалось съесть. Но Диониджи терпеливо сносил все эти беды и по ночам пробирался к заветной трещине и, прильнув к ней, наблюдал за всеми действиями Латтанцьо. Убедившись в том, что его подмастерье безмозгл и туп и не в состоянии постигнуть показанное, Латтанцьо, занимаясь своим искусством, перестал от него таиться, так как ему представилось, что если Диониджи не может выучиться портновскому ремеслу, что вовсе нетрудно, то ему тем более не по зубам искусство чародейства и колдовства, постигнуть которое не так-то легко и просто. Поэтому Латтанцьо не стал больше скрываться от Диониджи и нисколько не стеснялся его присутствием.