«Я могу понять, — размышляла Эллен, — как одна и та же женщина могла бы быть надменной женой для одного мужчины и покоренной, любящей рабыней для другого. Пусть такие мужья, такие слабаки, кричат в страдании, — думала она, — узнав о том, что их избалованная, скучающая, испорченная, назойливая, ворчливая жена, оказавшись перед другим мужчиной, встает на колени и превращается в ласковую, просящую рабыню. И этот другой, просто по щелчку пальцев или властному жесту, получает от той, о ком он никогда не спешил или не интересовался ничего узнать, той, которую он никогда не расспрашивал о ее глубинах и потребностях, той, с кем он по большому счету никогда не говорил, той, которую он никогда не пытался понять, вместо этого настойчиво рассматривая ее издали и через искажающую призму соглашений, частые, восхитительные, смиренные услуги, услуги о которых он даже мечтать боялся. Пусть он, если пожелает, осудит и накажет ее, ту, кем у него никогда не было ни сил, ни желания владеть, но это будет наказание за свои же собственные ошибки и поверхностность. Или, наоборот, пусть он купит плеть, поставит жену на колени и выставит ей свои требования».
«Но здесь, в этом мире, — думал Эллен, — в отличие от такой женщины, я рабыня не только по своей натуре и характеру, но и по закону. И согласно этому закону меня могут купить, продать, подарить, в общем, сделать все, что пожелают. Здесь я — простая, безоговорочная, неоспоримая собственность, причем не просто в тайне частной жизни, скрытой от незнающего и не желающего ничего знать, удовлетворенного своей бесчувственностью мира, но в полном соответствии с культурой и традициями этой планеты. Здесь, в этом мире, мое клеймо, мой ошейник, мой образ жизни, всюду принят, признан, понят и уважаем. На этой планете я, на полном законном основании, явно и окончательно, являюсь рабыней».
«Судя по всему, время приближается к восемнадцатому ану, — решила она. — Скоро меня введут внутрь. Как мне вести себя там? Кажется, я должна буду просить, причем просить позорно, и, похоже, что именно этого он от меня и ожидает. Все выглядит так, что он, по неким понятным ему причинам, хочет, чтобы я была столь оскорблена и унижена, тем самым выставив себя перед ним не больше, чем жалкой, никчемной просящей рабыней. Но он должен знать, что вне этого, вне праздного повторения формулы, я его рабыня, полностью, и только это. Конечно, это не может сделать меня большей рабыней, чем я уже есть. Уверена, ни одна женщина не смогла бы быть большей рабыней, чем я. Но, конечно, ни одна рабыня не захочет служить любому мужчине. Конечно же, в этом я не одинока. Конечно же, мы имеем право найти одних владельцев более предпочтительными для себя, по сравнению с другими. И даже если, в некотором смысле, мы не наделены таким правом, то, конечно, и это факт, с которым мы ничего поделать не можем, мы предпочли бы некоторых мужчин другим. Ничего нельзя поделать с этим. Конечно, рабыня, которая должна, к своему несчастью, в страхе за саму жизнь, предоставлять самые превосходные, восхитительные и интимные из услуг даже самым ненавистным из мужчин, знает это. Тогда почему мы должны просить об этом? Но, быть может, подумала Эллен, дело не в том, что мы не можем выбирать наших владельцев, но, увы, в том, что это мужчины выбирают нас. Скорее, все дело в том, что они делали так, чтобы мы должны были просить вопреки нашим самым глубинным желаниям, тем самым признавая их власть над собой. А возможно, это просто способ, которым они заставляют нас, признать нашу реальность как сексуальных существ, признать, что мы, как женщины, хотим, желаем и нуждаемся в сексуальном опыте в его широком, общем, органическом, биологическом смысле. Или, не исключено, что это — проверка, лишь пройдя которую мы сможем попасть в руки нашего любимого господина как не больше, чем отдавшие себя рабыни, ничем не сдерживаемые рабыни, признавшиеся в своих потребностях вообще, но, в данном конкретном случае, счастливые в руках любимого владельца».