— На ноги, маленькая кейджера, — приказала первая наставница, едва в комнату донесся отзвук первого удара свидетельствовавшего о наступлении восемнадцатого ана.
«Что же, он может хотеть от меня? — спрашивала себя Эллен, поднимаясь на ноги и автоматически отсчитывая долетавшие снаружи удары. — Впрочем, чего бы он от меня не хотел, я сама хочу ему это дать, просто я пока не знаю того, что он хочет! Но не хочет ли он, чтобы я снова отказалась просить, и не будет ли он тогда гордиться мной, доказавшей перед ним свою ценность, тем, что я все еще очень похожа на свободную женщину? Или все же он хочет, чтобы я просила? А если я откажусь просить, то не буду ли я возвращена в прачечную, возможно, теперь уже навсегда, возможно так и не получив шанса понравиться ему? Или он хочет, чтобы своим прошением я дала ему доказательства его власти надо мной? Ведь этим я недвусмысленно признаю себя никчемной рабыней. Или этой просьбой я признаю, что у меня есть сексуальные потребности? Или это моя просьба — просто тест на пригодность носить его цепь на шее у его рабского кольца?»
Снаружи все еще доносился звон сигнального рельса.
Эллен почувствовала гребень, а затем щетку в своих волосах, которые снова торопливо укладывали на ее плечи. Вторая наставница еще раз попыталась одернуть кромки подола ее короткой туники, но они тут же прыгнули на место, стоило женщине отпустить их. Эллен почувствовала, что ее скованные запястья немного оттянули и скрестили. Внезапно до нее дошло, что как и в случае с руками сложенными на затылке или на шее сзади, это выгодно подчеркивает ее фигуру. Кстати, это также касалось и многих других действий. Ей вспомнилась манера, в которой Ина инструктировала ее нести корзину с бельем, особенно если при этом используются обе руки. Вытянутая вертикально, изящная стойка рабыни, с которой она обычно начинает свой танец, производит подобный эффект.
— Ты, правда, девственница? — полюбопытствовала первая наставница.
— Да, Госпожа, — ответила Эллен.
Веселый смех наставницы прозвучал под аккомпанемент приглушенного стенами звона часового рельса.
Выражение, которое использовала женщина, если его дословно перевести на английский язык, прозвучало бы как «белый шелк». Его антонимом будет словосочетание — «красный шелк». Эти выражения, кстати, используются только для рабынь, и ни в коем случае для свободных женщин. Было бы тяжким оскорблением, сказать про свободную женщину «белый» или «красный шелк». Это было бы ужасно вульгарно. За такое следовал бы немедленный вызов на дуэль. Выражения, более подходящие для свободных женщин по-гореански звучат как «глана» и «метаглана», или «профаларина» и «фаларина». Однако даже у этих последних выражений имеются гореанские коннотации, отражающие их взгляд с точки зрения мира природы. В первом случае условие девственности расценено как то, что будет заменено, а во втором, это звучит просто как что-то, что предшествует перед чем-то, чем-то более важным, вроде вводной фазы или пролога, так сказать.
— И твой хозяин вызвал тебя к себе этим вечером! — рассмеялась она.
— Да, Госпожа, — кивнул Эллен.
— И Ты без железного пояса!
— Да, Госпожа, — повторила Эллен, чувствуя холодные щупальца страха.
— Ну тогда не удивляйся, маленькая девственница, — усмехнулась женщина, — если этой ночью Ты переоденешься в красный шелк!
Вторая наставница прыснула смехом вслед за своей коллегой.
Эллен взглядом полным укоризны и оскорбленного достоинства посмотрела на них. Женщина была потрясена, шокирована. Однако ее потуги пропали втуне, а выражение ее лица скорее еще больше развеселило их.
— Ты только глянь на эту маленькую варварку! — давилась смехом первая наставница.
— Ты что, думаешь, что Ты — свободная женщина? — вторила ей вторая. — Так вот нет! Вы — маленькая самка урта! Нет, Ты — маленькая тарскоматка!