— Неужели Вы совсем не любите меня, Господин? — всхлипнула Эллен.
— Нет, конечно, — усмехнулся он.
— Вы ненавидите меня? — глотая слезы, спросила она, заметив, что границы ее поля зрения потемнели.
— Нет, — отмахнулся мужчина. — Ты не стоишь того, чтобы тебя ненавидеть.
— Я люблю Вас! — заплакала рабыня.
— Лживая шлюха! — бросил Мир, перейдя на английский, и резко вскочив с кресла и, обутой в высокие сандалии, ногой столкнул женщину в возвышения.
Эллен, несколько раз перекувырнувшись с бока на бок, скатилась вниз по ступеням и замерла на ковре у подножия постамента.
Мир спустился следом за ней, и, казалось, уже готов был пнуть ее снова.
Однако женщина перевернулась на бок и, как смогла, собрав все оставшиеся силы, извиваясь всем телом, подползла к его ногам, и прижалась губами к его сандалии, которая только что толкнула ее.
Затем, подняв голову, она сквозь слезы посмотрела на него и заплетающимся языком спросила:
— Что Вы собираетесь сделать со мной?
— Что я собираюсь сделать с тобой, что? — буркнул Мир.
— Что Вы собираетесь сделать со мной, Господин? — прошептала она.
— То, что я запланировал сделать с тобой изначально, — ответил мужчина.
— Господин?
— Завершить свою месть тебе.
— Господин? — простонала она.
— Разве Ты еще не догадалась? — поинтересовался Мир.
Голова Эллен бессильно опустилась на ковер. Она еще смогла немного покрутить руками, сделав последнюю, слабую и бесполезную попытку выпутаться из веревок, после чего потеряла сознание.
Глава 16
Нагретая солнцем цементная полка
Какое-то время она ничего не могла разобрать в том шуме, что раздавался вокруг нее. Прорывавшиеся к ее сознанию звуки в настоящий момент казались неразборчивым лепетом. Просто мозг человека находящегося на грани сознания, а именно в таком состоянии пребывала она, воспринимает доходящую до него информацию с определенной точки зрения, поэтому звуки, доходившие до него, казались неопределенными, неясными, смутными, отдаленными. Она пыталась услышать их, если можно так выразиться, другим ухом. Можем предположить, что женщина пыталась, услышать их на английском языке, но говорили-то вокруг нее не по-английски. Это был совсем другой язык. Так что ее замешательство, ее смущение, неловкость и испуг в полубессознательном состоянии, на самом деле было нетрудно понять. Фактически, первое время Эллен вообще думала об этих звуках не как о речи, а лишь как о звуках издаваемых человеком, но затем, постепенно, до нее начало доходить, что они должны быть речью. Потоки звуков, струившиеся вокруг нее как вода, иногда раздражающие резкие, иногда успокаивающие плавные, иногда стремительные, должны были быть упорядоченными. Было в них что-то членораздельное или точное, в их ритмике, в их звучании. Они не были звуками издаваемыми животными, вроде рева, рычания, блеяния, воя или шипения. Как не могли они быть звуками неживой природы, ничего похожего на шелест веток касающихся друг друга под напором ветра, или на постукивание капель дождя, грохот падающих камней, раскаты грома. Итак, почему она не могла понять их? Несомненно, она очень устала, и хотела спать. Почему они не могли вести себя потише, эти голоса вырвавшие ее из ее сна? Что за странный сон! Ей вдруг пришло в ее голову, что стоит пожаловаться менеджеру строительной компании возводившей этот дом. Но, каким энергичным и поразительным, непохожим на ее родной и выразительным казался ей этот странный язык. Вот только что он был таким живым, ярким, быстрым и даже в чем-то деликатным, как вдруг взорвался грубыми, почти жестокими оттенками. Вот он громкий, а через мгновение уже мягкий. Быстрый и даже небрежный, неожиданно сменяется плавным и величественным, а мелодичный переходит в почти нечленораздельный, если не сказать звериный. Звуки то сливались в единый гул толпы, то дробились на десятки голосов, разговаривавших, выкрикивавших, зазывавших, шептавших, объявлявших, утверждавших, торговавшихся, сомневавшихся. Все это коловращение звуков, быстрое, изобильное, то ускоряющееся, то замедляющееся, то громкое, то тихое, подобное течению ручья, стремительного в горах и плавного на равнине, протекло мимо нее. Однако этого не должно было быть около ее квартиры.
Постепенно ее начала охватывать тревога. Дело в том, что ей начало казаться, что, несмотря на то, что звучание слов и отличалось от привычного, в ней зародилась готовность, или точнее намек на готовность, некое смещение внимания или понимания, самое минимальное принятие того, что необъяснимая какофония звуков вокруг нее могла внезапно стать понятной. Именно это подозрение, по причине, которой она сама ясно не понимала, пугало ее.