По прежнему оставаясь в угнетенном состоянии, Эллен непреклонно продолжала слушать на английском языке, соответственно, к своему спокойствию, ничего не понимала, или, возможно лучше было бы сказать, ничего не допускала до своего понимания.
Женщина лежала на животе, несомненно, на своей кровати, в своей квартире. Правда, поверхность под ней казалась какой-то очень твердой, неприятно твердой, даже грубой. «Пожалуй, стоит озаботиться приобретением нового матраса», — подумала она, потянувшись за своей подушкой, но так и не смогла ей найти. Вероятно, она свалилась на пол. Кровать была твердой. Слишком твердой! А еще она казалось очень теплой. Такое впечатление, что она лежит на горячей поверхности, под прямыми солнечными лучами, на самом солнцепеке посреди жаркого лета. Солнечный свет, должно быть, попадал через окно ее спальни. Но его было слишком много. К тому же подали лучи не с той стороны и не под тем углом. «Как же горячо! Как ужасно неприятно», — подумала Эллен. Лежать было некомфортно, неприятно, жарко, но ей так не хотелось просыпаться.
Эллен протянула руку к одеялу, чтобы сбросить его с себя, но так и не смогла его нащупать. Похоже, она уже от него избавилась.
Жар и свет прорывалось сквозь сомкнутые веки женщины теплой краснотой. Свет почти обжигал. Судя по всему, это был яркий солнечный свет.
Ей кажется, или на ее шее что-то было? А что это за негромкий звук, словно столкнулись два небольших металлических предмета? Или это был тихий лязг?
А еще ей казалось, что с ее телом что-то случилось, что-то в нем ощущалось неуловимо другим.
Она напряглась, пытаясь сообразить какой сегодня день недели, надеясь, что была суббота. По субботам ей не надо было спешить к студентам.
Она протянула руку вниз, собираясь одернуть свою длинную ночную рубашку. Она знала, что должна, учитывая ее идеологическую приверженность, предпочитать мужеподобную ночную одежду, чтобы больше походить на мужчин, на врагов, но ей не хотелось так поступать, тем более, что никто из последователей ее идеологи, ее коллег и прочих, никогда не узнает, что отходя ко сну, она надевала платье, которое можно было стянуть одним движением, разоблачая ее. Оно было хлопчатобумажным. Она не смела даже думать о том, чтобы купить, уже не говоря о том, чтобы носить, тонкое, шелестящее шелковое белье, или одно из тех коротких, откровенных платьев, вроде тех бесстыдных маленьких вещиц, от которых, по-видимому, шарахаются даже проститутки, по крайней мере, те из них, у кого могла бы сохраниться хоть капелька желания испытывать немного уважения от их клиентов. На ее взгляд это были предметы одежды того вида, в который рабовладелец мог бы нарядить свою рабыню.
Старая полузабытая греза снова начала выплывать из глубин ее сознания. Нет, нет, пробормотала Эллен. Но он поднялся со своего места в аудитории, взял ее в свои руки и, несмотря на ожидаемые от нее, слабые, жалобные, почти ритуальные протесты, спокойно, систематически, предмет за предметом, раздел ее перед студентами, лишив всей одежды и даже обуви. А затем он поднял и уложил ее на стол. Она извивалась под ним, слабо возражая, пытаясь отпихнуть его от себя, но потом начинала целовать его, обнимать, прижиматься всем телом, заливаясь слезами и отдаваясь полностью. А класс бурно приветствовал разворачивающееся перед ними действо.
«Нет, — почти закричала она. — О, да, да, да! Нет! Да! Да!»
Эллен дотронулась рукой до бедра, но вместо хлопчатобумажной ткани почувствовала свою голую кожу. Она испугалась, неужели в ярком напряжении ее фантазии ее ночная рубашка сбилась к талии или даже к груди.
Тогда она потянулась, чтобы стянуть рубашку вниз, но, сколько не водила рукой по телу, так и не смогла найти ее. Но она никогда не спала нагая! Она никогда даже не думала делать это! Она была не такой женщиной! Она никогда не позволила бы себе быть настолько уязвимой!
В мозгу Эллен вдруг забрезжило понимание значения звуков раздававшихся вокруг нее и твердости поверхности, на которой она лежала. И это заставило ее испугаться еще больше. Она попыталась собрать воедино разбегающиеся мысли и прийти в сознание.
Эллен осторожно ощупала свое тело, и волна ужаса прокатилась от головы до кончиков пальцев ног. Ее тело совсем не походило на ее, или, точнее не походило на тело пожилой женщины. Она слегка коснулась груди. Каким соблазнительным и полным, восхитительным и упругим показалось ей то, что было под ее рукой. Волна ужаса сменилась волной смущения. Эллен провела рукой вниз к талии, которая теперь ощущалась стройной, гибкой и прекрасно округленной, можно даже сказать деликатной. Потом ее рука скользнула по бедрам и ощутила контрастирующее с узостью талии привлекательное расширение. К своему страданию и ужасу, женщина осознала, что то, что было под ее рукой, не могло быть ее фигурой. То, что она нащупала, совершенно отличалось от того, к чему она привыкла. Это была одна из тех фигур, которая притягивает к себе непристойные взгляды невоспитанных мужчин, провоцируя их на вульгарный свист.