Сказанная ми фраза ничего не значила для Эллен, но, похоже, на других девушек оказала значительное впечатление. Можно даже сказать, приведя их в благоговейный трепет, граничивший со страхом.
Лица скованных за шеи женщин, растянулись в торжествующих улыбках. Они даже встали еще прямее.
Эллен отметила, что акцент мужчины, отличался от того, которым она была знакома. Но говорил он по-гореански, и у нее не возникло ни малейшей трудности с пониманием того, что она сказал. Но, конечно, не стоит думать, что все гореанские акценты столь же легко понятны для людей учивших язык в другой местности.
Мужчины был одет в алую тунику, перечеркнутую от правого плеча к левому бедру портупеей меча. Эта перевязь, ножны и гребень на его шлеме были желтого цвета. Алый означал касту Воинов, одну из пяти высших каст Гора, другими были Посвященные, Врачи, Строители и Писцы, хотя в тот момент Эллен этого еще не знала. Желтый цвет был частью парадной формы оккупационных сил в целом, но особенно был распространен в косианской армии. Во время опасности или неизбежного конфликта, перевязь меча носят на левом плече, так, чтобы выхватив клинок из ножен, последние можно было откинуть. Это обеспечивает воину большую мобильность и лишает врага возможности схватить его за перевязь. Двое других мужчин незадолго до этого прошедшие через площадь, были одеты и экипированы точно так же, как и этот воин и оба его компаньона.
— Можете говорить, — бросил охранник своим подопечным.
Немедленно скованные женщины обрушили яростный поток ругательств на обитательниц полки, на который последние не посмели отвечать.
— Девки с цементной полки! Самки урта! Самки слина! Девки чайника-и-циновки! Низкие рабыни! Варварки! Земные девки! Грязные рабыни! Скотина для плуга! Клейменое мясо! Рабское мясо! Дрянная плоть! — сыпались на нас тем вечером разнообразные эпитеты, изрыгаемые горлами наших привлекательных соперниц.
Там было еще много других имен, фраз и выражений, часть из которых Эллен даже не понимала.
Вероятно, тут стоит сделать небольшое отступление, которое может кому-то показаться небезынтересным.
Дело в том, что гореанской рабыне, в отличие от свободных женщин, особенно представительниц низших каст, не позволено быть вульгарной. И, фактически, большинство из них таковыми не является. Язвительность каравана, выплеснувшего презрение на девушек, прикованных к полке, была, конечно, недвусмысленна, но их выражения, пусть неистовые и ясные, практически не выходили за рамки тех, которые не использовались бы в широких кругах окружающего общества. В качестве аналогии можно было бы вспомнить, что на Земле было бы неприлично использовать в разговоре с женщиной обращение, скажем, пирожок или девка, но это не было бы расценено как вульгарность, тогда как некоторые другие выражения, которые могли бы прийти в голову носителя языка, всего скорее, будут расценены именно так и даже как слишком вульгарные. Неволя, конечно, с ее резким контрастом между рабовладельцем и рабыней, приводит женщину к ее женственности. Трудно стоять на коленях перед мужчиной, прикрытой в лучшем случае шелковой тряпкой и закованной в цепи, и не почувствовать себя экстремально женственной. Известно, что контраст стимулирует сексуально. Как говорится, если Вы хотите, чтобы мужчина был больше мужчиной, то вам самой нужно стать больше женщиной. Это, по-своему, по-народному, признает не только радикальный сексуальный диморфизм гомо сапиенсов, но и то, что этот диморфизм глубоко связан с сексуальностью. Даже небольшое усиление естественных различий, например, с помощью косметики, может стать крайне сексуально стимулирующим фактором, вызывающим соответствующую реакцию, обусловленную природой врожденного пускового механизма, что, кстати, не является тайной уже на протяжении многих тысячелетий. Исследования приматов демонстрируют, что уровень тестостерона у самцов, которых держали в сексуально подавленной, сексуально депрессивной среде, резко подскакивает, стоит только эту среду изменить, введя в нее, например, восприимчивых самок. А вот в гермафродитной среде сексуальность не процветает. И отношения же господин-рабыня являются наименее гермафродитной из всех мыслимых сред. Это, своего рода, диаметральная противоположность для такой среды. Она, в силу ее контраста, является наиболее сексуально стимулирующей средой из всех возможных. Здесь с одной стороны у нас есть рабыня, уязвимая, красивая, принадлежащая и послушная, одетая, если ей это будет позволено, в то, что понравится господину, у его ног, возможно, связанная или закованная в цепи, прекрасно символизирующие ее статус, и с другой стороны есть рабовладелец, мужчина, властный и могущественный. Она — его собственность, с которой он может сделать все, что ему понравится. Его мужество торжествует, он ликует. А она, сознавая себя, принадлежащей ему, дрожит перед ним от потребностей и чувствительности. «Прикуйте меня к своему рабскому кольцу, Господин, — словно говорит ему она всем своим видом. — Я прошу этого. Я — ваша. Делайте со мной все, что Вы захотите, мой Господин!» В результате оба они оказываются внутри великолепного культурного оздоровления и празднования, изначальных определений, обусловленных природой.