Многое в то время казалось Эллен непостижимым.
«Как я попала сюда, — задавалась она вопросом, — каким образом? Я нахожусь на другой планете, в мире для меня чужом и странном, экзотическом, прекрасном и одновременно пугающем, в невероятном, потрясающем, полном жизни мире, столь живом и столь сильно отличающемся от моего собственного. И в этом мире я закована в цепи. На мне клеймо и ошейник. В этом мире я узнала, что могу быть только рабыней сидящей на цепи. Меня могут купить и продать. Я существую только для того, чтобы доставлять удовольствие мужчинам. Я принадлежу, в буквальном смысле этого слова принадлежу, и я должна повиноваться, со всем совершенством на которое я способна. Я помню те эмоции. Я хочу, я жажду, я должна иметь их больше. Я не смогу жить без них. Я хочу их, отчаянно! Они мне необходимы. Эти животные, походя, со всем своим жестоким, небрежным простодушием, сделали меня своей! Я извиваюсь и дергаюсь в своих цепях, словно сжигаемая потребностями рабыня. О, купите меня, Господа! Я буду хорошо вам служить. Я буду падать на колени у ваших ног, облизывать и целовать их, умоляя о вашем прикосновении!»
«Ох, гони эти мысли из своей головы, — мысленно закричала она на себя. — Ты не должна быть женщиной, Ты не должна быть настолько оживленной, в тебе не должно быть столько потребностей! Ты не должна хотеть любить и служить! Осуждай такие искушения! Высмеивай себя за такие чувства и животные желания! Думай о том, как это унизительно и отвратительно! Ищи в себе избавляющую фригидность! Восхваляй инертность! Пой осанны вялому подавленному телу! Отбрось чувства! Отрицай саму глубину своей души! Не осмеливайся даже хотеть любить, не смей желать служить! Как неподходяще, как ужасно, как постыдно, быть живой, полной потребностей и любящей!»
«Я прикована цепями, — думала Эллен. — Я нахожусь на иной планете, в мире, чужом и странном, экзотическом и прекрасном, но таком пугающем, мире, совершенно отличающимся от моего собственного, и в этом мире я заклеймена, на мне ошейник, и я здесь рабыня. Но ведь это уместно для меня, быть закованной в цепи и носить ошейник, поскольку я — рабыня. И это именно то, что я есть, и чем я хочу быть! О, дорогой мир, мой любимый мир, дай мне сильного господина, того, кто будет бескомпромиссен со мной, поскольку я сама того желаю, чтобы я, служа ему, с радостью и удовольствием, смогла исполнить свое предназначение».
«Какая я ужасная и недостойная», — возмутилась она.
«Я должна почувствовать те эмоции снова, — боролась с первой, другая мысль. — И я пойду на все ради них!»
«Как ужасно это, как безнравственно!» — билась в ее голове первая.
«Мир, Мир, — подумала Эллен, — что же Ты сделал со мной? Был ли это рабский оргазм, или что-то близкое к нему? Не знаю, но я должна почувствовать это снова! И ради этого я сделаю все что угодно! Если бы я могла, если бы мои руки не были прикованы к кольцу, я поцеловала бы пальцы и прижала их к ошейнику. И все же это не было вопросом простых эмоций, просто ситуации, пусть и продолжительной, возбуждения кожных нервных окончаний. Это было что-то гораздо большее. Это был огонь и облака, стихия, ветры и штормы, землетрясения, торнадо, вулканы, наводнения, цельность жизненного опыта, пришедшего из глубины веков, память поколений пробужденная единомоментно. В этом взорвалась ожившая мировая, вселенская значимость. В этом была непокорная цепкость и упорство жизни. Трава вдруг стала зеленой, а звезды запели. В тот момент исступления я сталась наедине со славой вселенной. Своим крохотным способом я достигла уровня сознания, существования которого, даже представить себе не могла, но с него открывался вид на скрытые пока в дымке бесконечные горизонты, бесконечные восходы. И все же, одновременно с этим я узнала, что была всего лишь рабыней в руках рабовладельца. Я помню вас, Мир из Ара, мой господина. О да, Мир, Вы отдали меня мне самой. И я готова была отдать себя вам! Но Вы не захотели меня! Вы показали меня мне самой, а затем презрительно отвергли. Вы проследили за тем, чтобы из меня сделали рабыню. И насколько никчемную и презренную рабыню! Да, все мы для вас одинаково никчемные и презренные! Как правильно для вас было держать меня, лгавшую самой себе, в презрении! Как проницательно Вы почувствовали мое лицемерие, мою никчемность! И как подходяще, как соответствующе, как правильно кажется для меня то, что я должна быть рабыней, нагой и закованной в цепи! Вы увидели это! Вы знали это! И вот теперь, я та, кто я есть! И теперь, окажись я перед вами снова, я встала бы на колени, опустила бы голову, и целовала бы ваши ноги, умоляя мне позволить служить вам! Но Вы не хотите меня!»