Точно так же, как Эллен не разрешалось, наряду с большинством рабынь, покидать без разрешения место жительства господина, точно так же, ей не было позволено без специального разрешения, открывать внутреннюю дверь апартаментов Порта Каньо, которая вела на лестничную площадку внутри башни, откуда в свою очередь можно было попасть на различные мосты и, в конечном итоге, на улицу. Никто ведь не знает, кто может находиться по ту сторону дверь. Она может, конечно, не открывая двери, уточнить цели гостей, и, если будет дано разрешение, открыть дверь.
Вопрос внутренней двери был поднят неслучайно, а по причине того, что часто, обычно по вечерам, а иногда поздно ночью, к этой двери подходили странные, неизвестные девушке, посетители, порой сразу по несколько человек сразу, которые, судя по всему, не могли пользоваться внешними мостами. Порт Каньо впускал этих посетителей лично, и только после того, как надев на голову Эллен капюшон и сковав ей руки за спиной, сажал ее на цепь в закутке. Признаться, это ставило Эллен в тупик, потому что обычно, по крайней мере, после первых нескольких дней проведенных в тарновом загоне, ее больше не приковывали. И это было логично, ну куда бы она могла убежать? Правда, ошейник и цепь всегда были на месте, прикрытые под соломой. Порт Каньо принимал этих гостей на кухне, очевидно, накрыв им стол. Оттуда до закутка Эллен не долетало ни слова.
Как-то утром, когда Эллен подметала пол в кухне, она, кое-что заметив, наклонилась и подняла предмет, показавшийся ей осколком белой керамики.
— Что у тебя там? — осведомился Порт Каньо.
— Я не знаю, Господин, — ответила она.
Хозяин требовательно протянул руку, и Эллен, отставив веник, подошла к нему и, встав на колени, как и положено поступать девушке, вызванной господином, протянула ему свою находку.
— Ты знаешь, что это? — поинтересовался он.
— Нет, Господин, — мотнула головой Эллен.
— Это — острака, — пояснил мужчина.
Изначально остраки были просто черепками керамической посуды, чаще всего глазированной, используемыми для той или иной цели, скажем, как жетон, билет или что-то в этом роде. Затем их стали делать сознательно, в большом количестве, запустив целое производство, используя в качестве входных жетонов или билетов, на закрытые праздники, частные рынки, театральные представления, выступления певцов и музыкантов, и другие мероприятия. Но данный предмет, казался именно осколком, покрытым белой глазурью только с одной стороны.
Порт показал ей обломок, держа его к ней глазированной стороной, на которой просматривалась некая вязь, то ли буква, то ли просто символ.
— Ты можешь прочитать? — спросил он.
— Нет, Господин, — ответила Эллен.
— Ты этого не видела, — предупредил ее хозяин.
— Да, Господин, — кивнула девушка.
— Можешь продолжать свою работу, — сообщил он, убирая остраку в свой кошелек.
— Да, Господин, — сказала Эллен. — Спасибо, Господин.
Мерно водя веником по полу кухни, она вспоминала символ на остраке. Он был маленьким, конечно, не больше дюйма, но она уже видела такой символ прежде, на стене, и он был гораздо больше. Он был небрежно намалеван, резкими, словно сердитыми и непокорными мазками, в несколько футов длиной. Это был тот самый черный треугольник.
— Господин? — спросила Эллен.
— Прими стандартное положение для исследования стоящей рабыни, — приказал Порт Каньо.
Озадаченная Эллен, одетая в тунику, встала перед ним, широко расставив ноги. Разрезы по бокам туники позволяли принять такую позицию. Руки Эллен были сложены на затылке, а голову запрокинута, так что видеть она могла только верхнюю часть большой двери, ведшей на платформу снаружи. В этом положении удобно исследовать рабыню. Ей нелегко даже пошевелиться без того, чтобы не потерять равновесие, а положение ее рук препятствует вмешательству в экспертизу. Запрокинутая голова, не дает ей узнать или предположить, где находятся руки мужчины, и что они будут делать в следующий момент, например, как, где и когда она может быть тронута, поглажена или проверена. Само собой, обычно рабыня ставится в эту позу нагой.
— Стой спокойно, — предупредил ее Порт Каньо.
— О-о-ой! — вскрикнула Эллен.