Эти мысли отразились в ее взгляде, проявились в том, как она целовала кандалы на своих запястьях, как держала шест, к которому была прикована, в ее смехе, и она была довольна пониманием этого. Наслоения вины, ошибочности и лицемерия спали с нее, как тяжелые проржавевшие доспехи, как сухая, бесполезная чешуя в которой больше не было необходимости.
— Какой твой номер сладкая таста, маленькая вуло? — поинтересовался какой-то мужчина.
— Сто семнадцать, Господин, — в очередной раз ответила Эллен.
«Да, — призналась она себе, — я — тщеславная рабыня. Зато я изящная, и как мне кажется, красивая. Ну, по крайней мере, это возможно! В любом случае, мне нравится принадлежать, и мне нравится быть рабыней!»
Правда она сразу напомнила себе о плетях и хлыстах, что есть в руках мужчин. Их следовало бояться, очень бояться.
— Сто семнадцать, Господин! — промурлыкала она мужчине, задержавшемуся перед решеткой, и слегка сдавила левую грудь.
Эллен, с кувшином в руках, разыскала того мужчину, который позвал ее ранее. Как она и ожидала, к этому времени его уже обслужила другая девушка. В любом случае, она вернулась, чтобы проконтролировать этот вопрос, как это ей и подобало. Однако мужчина разрешил ей добавить немного вина в свой кубок, и Эллен была благодарна ему за его доброту, поскольку этим он признал ее возвращение, и ее беспокойство о том, чтобы он не остался не обслуженным. Интересно, а если бы она не вернулась, стал бы он искать ее, чтобы наказать?
Вот уж быть наказанной Эллен совсем не хотелось. Однако ей нравилось быть объектом наказания. «Если мной не довольны, — полагала она, — я должна быть наказана. Это правильно для рабыни! И как это отличается в случае со свободной женщиной. Что бы они ни делали, их никогда не наказывают. А вот я должна следить за тем, чтобы мною были довольны, иначе я буду наказана. Я — рабыня. Мужчины могут делать со мной все, что они захотят. Со мной будет сделано все, что захотят мужчины!»
Эллен осмотрелась. Внезапно она почувствовала, как мужская рука неуклюже приобняла ее за талию. Это был не первый раз за время ее обслуживания, когда она чувствовала на себе прикосновения мужчин. Ее хватали за лодыжки, шлепали, щипали, ненадолго притягивали к себе, чтобы вдохнуть запах ее волос, слегка сжимали бедра.
Мужчина держал ее.
Эллен немного напрягалась. Ситуация начала ее пугать. Но внезапно ей захотелось со стоном прижаться к нему, однако она знала, что не должна быть использована, вплоть до того момента, когда ее продадут. А до тех пор она должна нагреваться и закипать, пока не начнет кричать от потребностей. «Как же отвратительны рабовладельцы, — подумала она. — Как жестоки они к нам!»
Интересно, был ли ее жар заметен в выставочной клетке, когда она трогала теплый шест, целовала его, жалобно льнула к нему.
Наконец он убрал руку с ее талии и закачался рядом с Эллен, пытаясь удержать равновесие. Выправиться ему удалось только после того, как он одной рукой схватился за плечо девушки. Затем мужчина мутными глазами посмотрел на нее, и наклонился немного вперед, обдав Эллен запахом свежевыпитой паги. Не похоже, что он накачивался красными и белыми винами, которые она и другие девушки разносили здесь.
— Сто семнадцать, Господин, — сообщила Эллен, поняв, что мужчина присматривается к ее левой груди.
— Слишком Ты молода, — наконец, выдал он и, отстранившись, вытер рукой свое бородатое лицо.
Мужчина отвернулся, и запинаясь на каждом шаге, раскачиваясь и чудом не падая, поковылял прочь.
«И вовсе я не слишком молода, — раздраженно подумала Эллен. — Многие мужчины, прекрасные, сильные, зрелые мужчины, вообще не считают меня слишком молодой!»
К тому моменту, как ее выпустили из выставочной клетки, она насчитала двадцать одно предложение цены, сделанное за нее. Эти предложения устанавливают цену, с которой начнется торг. Эллен знала, что ей была гарантирована продажа с самой высокой начальной ставкой, даже если никто во всем лагере не захотел бы предложить за нее больше бит-тарска. Однако ей так и не сказали, каким было самое высокое предложение из двадцати одного сделанного за нее.