Внутренний надсмотрщик оторвал взгляд от красивой коленопреклоненной рабыни, сжавшейся у его ног, и встряхнув головой, словно отгоняя наваждение, рявкнул:
— Сто семнадцать! Вон отсюда, мелкая дуреха! Бегом в круг!
Эллен, в последний раз бросив полный ужаса взгляд на избитую рабыню, с бьющимся в пятках сердцем, сопровождаемая звоном рабских колокольчиков, прижимая к себе вуаль и шелка, покорно шагнула за занавес и, споткнувшись на пороге и едва не завалившись на песок, оказалась снаружи.
По рядам мужчин прокатился гул интереса и смешки, которые постепенно смолкли, и в круге повисла тишина. Эллен, буквально кожей ощущавшая скрестившиеся на ней выжидающие мужские взгляды, внезапно осознала, что они вовсе не принимают ее неуклюжесть за чистую монету. Ведь это же был круг Ба-та. Конечно, все уверены, что это было сделано ею вполне намеренно. Рабыни просто не могут быть неуклюжими, только не после того, как они изучили свои ошейники. Они самые уязвимые, женственные и изящные из женщин, именно потому, что они принадлежат, потому что они принадлежат мужчинам, а танцовщицы, разумеется, тоже рабыни и, таким образом, в силу их особой подготовки, никоим образом не могут быть низшими среди остальных своих сестер по неволе. Кстати, следует отметить, что, несмотря на вышесказанное, изящество танцовщицы ожидается от всякой рабыни, даже не прошедшей специальной танцевальной подготовки, особенно, от такой как Эллен, той, которая должна вставать на колени перед мужчинами с широко расставленными ногами, то есть, от рабыни для удовольствий.
В следующий момент Эллен опустилась на колени и склонилась головой до песка, недвусмысленно демонстрируя всему присутствующим, что она — рабыня и признает их своими господами. Она хотела, чтобы у них не осталось ни малейшего сомнения об этом.
О, как отлично, как превосходно осознавала она себя рабыней мужчин! Это было то, чем она была, и то чем она признавала себя!
«Я ваша, мои Господа, — проговорила Эллен про себя. — Да, я — именно такая женщина. Я — та, кто знает, что она рабыня мужчин, и только это! Только, пожалуйста, не причиняйте мне боль!»
Тогда она встала и, накинув вуаль на голову, обернула ею плечи и скрыла лицо, словно могла бы быть свободной женщиной. Впрочем, колокольчики на лодыжке девушки и прозрачный шелк полностью отрицали возможность этого. Эллен выдохнула, выпрямилась и пританцовывая пошла по кругу. Она вышагивала гордо, изящно, при этом придерживая скрывавшую ее вуаль. Разумеется, ее ноги были босы, а на левой лодыжке позвякивали колокольчики, что выглядело несколько парадоксально, с гореанской точки зрения, конечно.
Эллен не сомневалась, что была остаточно хороша собой, и что мужчины, которые сверлили ее взглядами с того момента, как она ступила на песок, заметили это, хотя на оценку этого у них было всего одно, короткое дразнящее мгновение. Ее красота, по крайней мере, рабыня на это надеялась, могла бы помочь ей, компенсировав ее невежество в рабских танцах. Безусловно, она не упускала возможность посмотреть на то, как другие женщины двигались в кругах. Само собой, Эллен была не в состоянии контролировать свое телом с ловкостью, которую демонстрировали танцовщицы, но она смогла рассмотреть кое-что, и получила некоторое понимание того, что значит отдаться такой музыке, повиноваться ей, смиренно следовать ей, как возбужденная, управляемая рабыня.
Она прошла по кругу еще раз, придерживая вуаль, тщательно скрывая свое лицо. Надсмотрщик, на которого Эллен то и дело бросала опасливые взгляды, выглядел озадаченным, но не недовольным. По крайней мере, его рука не тянулась угрожающе к его плети, на смотанном ремне которой, явственно поступали пятна крови, несомненно, появившиеся там благодаря ее униженной предшественнице. На лице первого цехариста, командовавшего остальными музыкантами, тоже застыло озадаченное выражение, тем не менее он продолжал извлекать из своего инструмента, лежащего на его коленях, мелодичные звуки, славившие жизнь и природу, намекавшие на мужчин и женщин, на господ и рабынь. Музыка как бы следовала за Эллен, спокойно, неотступно, подчеркивая ее напускную таинственность. Внезапно Эллен, без разрешения, повернулась и, изящно, почти по-королевски вскинув голову, покинула круг через щель в шелковых занавесках. За ее спиной повисла напряженная тишина.
Другие танцовщицы, ждавшие внутри, уставились на нее круглыми от испуга глазами.
— Я не поняла, — растерянно пробормотала Фейке. — Это что было?
— Это была рабыня, — ответила Эллен.
В этот момент, внезапно, снаружи раздались одобрительные крики и звуки ударов ладоней по плечу — гореанского аналога земных аплодисментов.