— Ай-и, ай-и! — послышались со всех сторон мужские крики.
Девушка же, не обращая внимания на их крики, обрамила пальцами левой и правой рук крошечную отметину, красовавшуюся на ее левом бедре. Этот жест был встречен восторженным ревом всех присутствовавших мужчин. Разумеется, она была заклеймена, и следовательно, теперь не могла быть никем кроме как рабыней! Эллен словно и не слышала их, казалось, она была наедине с собой, быть может, в доме своего господина, или в пределах стен, окружавших внутренний дворик или сад удовольствий. Затем ее руки потянулись вверх, как будто для того, чтобы ощупать притаившееся там кольцо неволи. И снова мужчины с восхищением приветствовали это ее действие.
— Узнай себя рабыня, познакомься с мелкой шлюхой! — выкрикнул кто-то из мужчин, и Эллен вместе с музыкой, закрутила головой, как будто в недоумении. Казалось, она не могла поверить в то, что с ней произошло, в то, что с ней сделали!
— Эй, рабыня! — крикнул ей другой мужчина. — Давай, целуй плеть!
И тогда Эллен, двигаясь вместе с музыкой, сыграла, что наконец заметила, лежавший на песке слева от нее лоскут шелка, ту самую вуаль, от которой она ранее избавилась. По-видимому, ее оставили там специально. Девушка, ступая в такт музыке, приблизилась к этому предмету. Она выглядела испуганной. Подойдя вплотную, Эллен наклонилась и потянулась к вуали рукой.
— Только попробуй! — тут же раздался мужской окрик.
И тогда она в страхе отдернула руку и, распрямившись, повернулась, не забывая при этом, следовать за музыкой. У девушки больше не было права касаться вуали. Пусть, случись ей быть рабыней женщины, ей часто пришлось бы обращаться с ее одеждой, помогая своей хозяйке в ее покоях, но крайне редко, если когда-либо вообще, ей будет разрешено носить одежду свободной женщины. Как я уже упоминала, для рабыни попытка надеть такие предметы одежды может быть расценена преступлением, караемым смертной казнью.
Когда Эллен резко убрала руку, не посмев прикоснуться до оставленной на песке вуали, по рядам мужчин прокатились аплодисменты. Похоже, зрители уже по-настоящему увлеклись той драмой, что разыгрывала перед ними хорошенькая рабыня. Теперь, если не различными способами прежде, танцовщица дала понять, что роль, играемая ею, подразумевала женщину осознавшую себя кейджерой и ничем больше. Эллен подняла взгляд и, казалось, неожиданно для себя увидела, кого-то приближающегося к ней. Она в страхе отскочила назад и, наполовину согнувшись, попыталась прикрыться руками, как если бы она была полностью раздета, и отвернула лицо в сторону. Однако затем, словно получив строгий приказ, девушка повернулась к невидимому собеседнику лицом и выпрямилась, но выставила перед собой руки, как будто в попытке от него отгородиться. Затем, видимо, услышав команду, она убрала руки и, издав стон страдания, опустилась на колени, глядя снизу вверх в чье-то лицо. После этого, Эллен подняла руки, как бы взяв переданный ей предмет, который она, склонив голову, поцеловала, а затем, подняв предмет, вернула его невидимому владельцу. Можно было не сомневаться, что среди присутствовавших здесь мужчины нашлось бы немного тех, если таковые вообще нашлись бы, которые в данный момент не представили бы, что это именно в их руки была возвращена плеть.
Тем самым суверенитет мужчины, его право командовать ею, было признано рабыней. Вот только девушка все еще стояла на коленях плотно сжав их. Но уже в следующий момент музыка взорвалась резким переливом, и рабыня, по-видимому, попытавшаяся протестовать, а затем и умолять своего владельца, глядя на него снизу вверх сначала с недоверием, а потом со страданием, жалобно замотала головой. Разумеется, ее протесты и мольбы были ничем перед его властью, и она опустила голову, спрятав лицо в ладонях, словно горестно рыдая. В конце концов, ее колени, медленно и нерешительно, раздвигая песок, разошлись в стороны. Мужчины, увидев это, разразилась приветственными криками. Когда Эллен убрала руки от лица, его выражение резко контрастировало с прежним, вместо слезливого протеста на нем застыли удивление и страх. Похоже, что ее героиня впервые осмыслила собственную сексуальность. И тогда девушка поднялась на ноги, совсем так же, как это сделала бы возбужденная рабыня. Она снова протянула свои руки к господину, но на этот раз с жалобной мольбой, в немой просьбе двигая бедрами и лоном, глядя на него дикими, пораженными глазами, заклиная его своей красотой, прося о внимании, взывая, по-видимому, к своему собственному изумлению, о прикосновении свободного мужчины, хотя бы мимолетном, к ее порабощенным прелестям. Однако кажется, к ее разочарованию и испугу он остался непреклонен. И тогда, с еще большим отчаянием, рабыня попыталась пробудить в нем интерес, воспламенить его страсть, демонстрируя жалобную, теперь окончательно разбуженную, просящую, полную потребностей рабыню. В целом, вне зависимости от того, что могло быть причиной холодности ее воображаемого владельца, отсутствие желания или суровость, можно было не сомневаться, что со своей аудиторией рабыня была более чем успешна. Вдруг, обводя взглядом толпу, к своему настоящему ужасу, Эллен, на мгновение сбившись с ритма, заметила Мира, скрестив руки на груди, стоявшего у самой шелковой стены круга, позади остальных зрителей. Как долго он здесь находился? Видел ли он ее первые два выхода? Возможно, он все это время был здесь, незамеченный ею. Впрочем, вне зависимости от того, что он успел увидеть, ясно что теперь он здесь. Эллен непроизвольно вскрикнула от отчаянья при мысли о том, что он, Мир, будет видеть ее такой, танцующей как рабыня. Как должно быть он удивлен! Насколько же оправданным теперь будет все его презрение к ней! Как ей надеяться на то, что у нее когда-нибудь получится завоевать его уважение теперь, когда он увидел ее в такой момент! Теперь это будет все, чем она сможет быть для него! Никогда он не сможет смотреть на нее как-либо иначе, чем на ту кем она теперь была, как на что-то никчемное, как на самую презренную и униженную из рабынь! Но внезапно ее жаркой волной охватила неконтролируемая ярость. «Это Ты сделал это со мной, — подумала Эллен. — Это Ты сделал меня такой! О да, я всегда была рабыней, и в этом не может быть сомнений, но это Ты был тем, кто принудил меня показать это! Это именно Ты вынудил меня признать себя этим, заставил меня показать себя той, кем я являюсь в действительности! Но неужели, женщина не наделена правом на приватность! Конечно же, она имеет право скрывать такую правду о себе!» Впрочем, на Горе для рабской девки таких прав не предусмотрено. Она должна быть собой, открыто, публично. Для нее это должно быть так же привычно и естественно как дышать, это должно быть таким же рефлексом как биение сердца, так же неотъемлемо и непреклонно, как шрам от раскаленного железа на ее бедре и металл ошейника на ее горле! «Зачем Ты пришел сюда смотреть на меня, — думала Эллен, танцуя. — Но я не бьюсь! Ну что, хитроумный господин, такой ли удачной вышла твоя шутка? Конечно, я не могу прочитать выражение твоего лица. Там слишком темно, к тому же Ты хорошо умеешь скрывать свои чувства. Но я думаю, что на самом деле Ты хочешь меня, что бы Ты там не утверждал. Как долго Ты пробыл там? Ну тогда полюбуйся на свою Эллен! Презирай меня, если тебе так угодно. Меня это не волнует! Смотри на то, как она танцует как рабыня, каковой она и является! Ты жаждал уничтожить ее, унизить и погубить, но Ты преуспел только в том, что предоставил ей возможность следовать самым дорогим, самым драгоценным и самым великим путем, который есть у женщины! Я полюбила быть той, кто я есть! Я рада быть этим! Я хочу быть этим, беспомощной, переданной до конца, предназначенной любить и служить. Это Ты вынес мне такой приговор, и в нем я нашла величайшую свободу и счастье, которые только может познать женщина! О, я знаю свою уязвимость, и я боюсь уз рабыни, но мне не нужна иная судьба кроме этой! И да, я боюсь плети, но я не хочу быть ничем иным бы кроме как ее подопечной! Ну так смотри, как я танцую, Господин! Смотри, как танцует та, кого Ты когда-то унизил до неволи, теперь только рабыня, теперь всего лишь одна из рабынь перед свободными мужчинами!» И в этот момент Эллен, в своем танце, пришла к пониманию своей власти над мужчинами. Она видела их интерес, их лихорадочную дрожь, их сверкающие глаза, их сжатые кулаки, слышали их аплодисменты и восторженные крики. «В ваших руках, Господа, — думала девушка, — право сильного, и власть, и оружие, но у меня, простой рабыни и у моих непритязательных сестер тоже есть власть, власть нашей желанности, власть нашей красоты! И наша власть вовсе не так незначительна, как может показаться, уверяю вас!»