— Нет, Господин, — поспешила заверить его Эллен. — В ваших бумагах все верно. Я действительно отрицала, что умею танцевать.
Эллен предположила, что в его вопросе была ловушка, но, даже если бы это было не так, даже если бы вопрос писца был прямым, честным и мотивированным простым интересом, она решила, что для нее самым разумным ответом будет правда. Будучи рабыней, она боялась наказания за увиливание, наименьшим из которых могла бы быть суровая порка.
— Тогда, — сделал вывод писец, — все выглядит так, что Ты — лживая рабыня.
— Нет, Господин, — всхлипнула девушка. — Я ответила настолько честно, насколько смогла. Я — рабыня. Я не посмела бы лгать свободному мужчине!
— Однако Ты заявила, что еще не умеешь танцевать, — напомнил писец, — а я своими собственными глазами и, не могу не признать, к своему немалому удовольствию, видел, что Ты танцевала.
— Но я не умею танцевать! — воскликнула Эллен, и мужчины стоящие над ней ворвались смехом.
Хохотали и писец, и охранники, и оба надсмотрщика, к этому моменту вернувшиеся из гримерки.
— Это правда, — попыталась объяснить Эллен. — Я же не танцевала, я просто двигалась в такт с музыкой. И я видела, что делали танцовщицы в кругах. Я просто попыталась подражать им! Я старалась сделать все, что могла! А потом я почувствовала, как музыка захватила и повела меня, и я уже ничего не могла поделать с этим. Я танцевала, словно ведомая ею на цепях. Я была пленена музыкой. У меня не было никакого иного выбора, кроме как повиноваться ей, Господа! Я понятия не имела, что могу танцевать, если только то, что я сделала, было танцем.
— Ты танцевала, — заверил ее писец.
У Эллен вырвался стон.
— Тебе преподавали танцы? — поинтересовался писец.
— Нет, Господин, — ответила Эллен.
— Но Ты видела, как танцуют рабыни? — уточнил он.
— Да, Господин, — всхлипнула девушка.
— И Ты училась у них?
— Возможно, кое-чему, Господин, — не стала отрицать Эллен.
— И конечно, при случае Ты, как рабыня, — предположил писец, — втайне от всех, пробовала извиваться голой перед зеркалом?
— Да, Господин, — прошептала Эллен, сразу вспомнив, что делала это.
Да, она действительно делала это, причем не только на Горе, но даже на Земле, и не единожды, когда она, разочарованная женщина-интеллектуалка, в муке и смущении, но одновременно и сгорая от любопытства, оставалась в одиночестве за плотно задернутыми шторами и закрытыми дверями своего жилища, высоко над далекими тротуарами и красными, запруженными серой толпой улицами. Она хотела видеть себя такой, какой она могла бы быть, какой она хотела бы быть, прекрасным и естественным существом, тем существом которое могло бы проявиться, умоляюще представляя и показывая себя во всей соблазнительности танца, представителю противоположного пола, мужчине. Однажды, к своему удивлению, она поймала себя на том, что шепчет зеркалу: «Я здесь, где же Ты, мой господин? Я готова к ошейнику. Я жажду ошейника. Так оденьте же его на меня, мой господин!»