Со всех сторон долетали металлические звуки, мужчины отпирали замки, сдвигали засовы, открывали дверцы клеток.
— На выход, живо! — выкрикивал надзиратель, а потом, повернувшись к Эллен, рявкнул: — А ну вставай!
— Да, Господин! — простонала она, поднимаясь на четвереньки и собираясь ползти вперед, но мужчина тут же схватил ее за волосы.
— На ноги вставай, — прорычал он грубым голосом, потянув вверх.
Эллен, вынужденная подняться, попыталась устоять, но ее тело, в результате долгого нахождения в тесной клетке, настолько затекло, что его сразу же прострелило такой жуткой болью, что ноги подкосились и отказались держать свою хозяйку. Она повалилась на землю, попыталась подняться, но упала снова.
— Ой! — взвизгнула Эллен, поскольку носок сандалии пребольно воткнулся в ее бедро, и она, полусогнувшись, ничего не видя перед собой из-за заливавших глаза слез все же смогла устоять на ногах.
По крайней мере, ее волосы отпустили.
Позади нее, также прикованные к цепи за левые запястья, стояли еще не меньше полутора десятков женщин. Насколько Эллен смогла рассмотреть, номер лота, надписанный на левой груди девушки, блондинки, так же, как и она испуганно озиравшейся вокруг, был весьма похож на ее собственный.
Быть может, эта блондинка, отличавшаяся изящными чертами лица и прекрасной фигурой, больше Эллен знала о виде предстоящей им продажи, и это здорово пугало ее?
— А ну выпрямись, — бросил другой надзиратель, проходивший мимо, и Эллен пришлось расправить спину.
На цепи перед Эллен оставалось еще два пустых браслета, пока лежавших на земле, в ожидании своих пленниц. Вскоре, она увидела, что из района цепей и столбов к их цепи ведут двух девушек. Обеих вел один мужчина, согнув в ведомое положение, удерживая их головы у своего бедра. Подойдя к цепи, надзиратель отпустил своих подопечных и приказал им встать на колени, склонить головы и поднять левые руки, подставив запястья. В тот же момент обе были быстро и грубо пристегнуты к цепи и получили приказ встать на ноги. Все остальные рабыни уже стояли в колонну друг за дружкой. Номер лота у той из девушек, которая была прикована перед Эллен, был близким к ее. Она успела это заметить, когда ту только подвели и еще не развернули спиной к ней. Правда, в силу неграмотности, Эллен понятия не имела, был номер выше или ниже ее собственного? «Как же она красива, — не без зависти подумала землянка. — Интересно, кто из нас красивее, я или она?»
Писец, со своими бумагами в руках все это время стоявший неподалеку, направился к ним и уже через мгновение, начал обход каравана.
— Сто пятнадцатая, — прокомментировал он, проходя мимо девушки прикованной к цепи первой.
— Сто шестнадцатая, — сказал он у девушки, стоявшей перед Эллен.
Это, кстати, был не тот писец, с которым она сталкивалась в выставочных клетках, а затем в огороженном шелковыми занавесками круге днем ранее.
— Подними голову, девка, — буркнул писец, задержавшись около Эллен.
— Да, Господин, — отозвалась она.
— Сто семнадцать, — сказал мужчина, сделав пометку в своих бумагах, и пошел дальше вдоль колонны.
— Сто восемнадцатая, — услышала Эллен его голос за своей спиной.
«Ага, значит, у той, что стоит передо мной на единицу меньший номер, а у той, что сзади больший, — заключила Эллен. — Однако, разве те, чей номер ниже не считаются более красивыми? Не значит ли это, что эти две рабыни, стоящие передо мной красивее меня? И может случиться так, что та, которая стоит позади меня, пусть и необыкновенно красивая, но все же не красивее, чем я? Разумеется, в конечном итоге, мы все почти одинаковы, однако это мужчинам, этим животным решать. Это им оценивать, покупать и продавать нас! Это все в их руках и они сделают с нами все, что им понравится! Как с вещами! Впрочем, конечно, мы и есть вещи! А разве я не могла бы уйти по более высокой цене, чем какая-либо из остальных в этом караване? Правда, решать это прерогатива мужчин, не так ли? Интересно, в каком порядке нас будут продавать? Наверное, сейчас больше меня, да и всех остальных, должно волновать, предложат ли за нас вообще хоть какую-нибудь цену? Или мы опять окажемся в клетках? Но за меня, еще во время моего нахождения в выставочной клетке уже было сделано двадцать одно предложение! А затем я еще и танцевала как рабыня! Мужчины захотят меня! Разве не об этом говорило то, какими глазами они на меня смотрели? Я — желанная рабыня! Каким потрясением когда-то, давным-давно, стала бы для меня подобная мысль! И все же, была ли неволя, даже тогда, столь уж чужда для меня? Не я ли сама, уже тогда, задавалась вопросом о подобных вещах, потерявшись среди своих бумаг и амбиций, среди статей и книг, капризов и скуки, пыли и сухости? Как презирала я этих слабаков, зная настолько они легковерны, управляемы, сколь бесхребетны и покладисты, столь мягкотелы и унижены, что сами предали себя, прогнулись и деградировали! Как я мечтала в такие мгновения о том, чтобы быть взятой в сильные руки, раздетой, почувствовать ошейник на своем горле, быть прикованной цепью, чтобы меня властно использовали для своего удовольствия, чтобы мною владели и мне приказывали! Как я готова была принять удар плети моего лорда, и даже умоляла его об этом, чтобы я могла лучше познать себя бескомпромиссно его имуществом. Да, давным-давно, на Земле, в своих самых тайных и сокровенных мечтах, в тех запретных, которых больше всего боялась, но они постоянно завладевали моими мыслями, восхищая и возбуждая меня, заставляя задаться вопросом, каково это было бы, быть рабыней! Порой я спрашивала себя, чего я могла бы стоить на самом деле, точнее, сколько за меня могли бы дать, окажись я на рынке в качестве живого товара, просто как женщина, выставленная на продажу. Похоже, скоро я получу ответ на мучивший меня когда-то вопрос!»