— Нет, — всхлипнула рабыня. — Нет!
— Возможно, они сразу представили, на что будет похожа эта лодыжка, когда ее окружит браслет кандалов или шнурок с рабскими колокольчиками.
— Нет! — продолжила протестовать она.
— Ты просила клейма! Ты искала ошейник!
— Нет, нет! — замотала головой Мелания.
— По крайней мере, — усмехнулась Эллен, — они позволили тебе сохранить некую частичку скромности.
— Что? — опешила женщина.
— Насколько я понимаю, запястья свободной женщины, как и все остальные части ее тела, не могут быть выставлены на всеобщее обозрение, для предотвращения этого служат перчатки и длинные рукава.
— Да, — изумленно кивнула рабыня.
— На твоем левом запястье браслет, — указала Эллен. — Он скрывает небольшое участок запястья, так что, разве тебе не оставлен кусочек скромности?
— Дерзкая рабыня! — возмутилась Мелания.
— Безусловно, — прыснула Эллен. — Кусочек совсем не большой.
— Я не искала ошейник! — воскликнула женщина.
— Искала, это очевидно, — заверила ее Эллен.
— Каково это, быть рабыней? — шепотом спросила она.
— Тут многое зависит от хозяина, — неопределенно ответила Эллен.
— Но мы должны служить нашим владельцам, и всеми способами? — уточнила Мелания.
— Разумеется, — кивнула Эллен.
— И сексуально тоже? — густо покраснев, спросила женщина.
— Это особенно, — подтвердила Эллен.
— Я — не белый шелк, — шепотом призналась Мелания.
— Таковых среди нас очень немного, — усмехнулась Эллен, решив не уточнять, что сама она в момент своего переноса на Гор была белым шелком, и стала красным лишь тогда, когда Мир, ее тогдашний владелец, счел целесообразным вскрыть ее для использования мужчин прямо в своем зале приемов.
Ей вдруг вспомнилось, что сделал он это не так, как мог бы, мягко и чувственно, а практически изнасиловав ее. Безусловно, это использование было для нее поучительно, проинформировав о том, что отныне может быть сделано с ней, как с рабыней. Это стало для нее чем-то вроде откровения. А потом он продал ее.
— Он был вежливым и хилым, — помолчав, начала рассказывать Мелания. — Единственное, что я почувствовала, это ужасное разочарование.
Она снова покраснела и уставилась в землю перед собой.
— «И это все?» — спрашивала я себя. И ничего больше? Я осталась неудовлетворенной. Не может быть, что это все! Я была голодна, а на мою тарелку бросили не больше, чем самую крохотную из крошек!
— Тобой не владели, — пояснила Эллен.
Рабыня пораженно уставилась на нее.
— Тебя следовало раздеть, связать и ласкать в течение многих часов, пока Ты не завопила бы от потребностей и экстаза, — сказала Эллен. — Только после этого тому мужчине следовало войти в тебя со всей властной жестокостью грубого, эгоистичного господина. Вот тогда Ты почувствовала бы себя ничем, всего лишь рабыней. А после этого Ты должна была бы провести ночь в ногах его кровати прикованной цепью, чтобы не могла убежать, дабы там, на том же самом месте, вспомнить свои ощущения, еще раз прочувствовать то, что было сделано с тобой, и кем Ты теперь стала. Утром тебе позволили бы встать на колени, но только чтобы поцеловать плеть, а потом Ты снова легла бы на живот и вымыла его ноги своим языком. Ты научилась бы повиноваться приказам, работать, служить, подчиняться с готовностью и совершенством. Ты узнала бы, что значит быть собственностью, принадлежащей владельцу, который будет получать от тебя все что захочет. И Ты сама именно этого будешь хотеть, чтобы твое господин не был бы удовлетворен ни чем иным, кроме как всем, что он сможет получить от тебя. Прошло бы совсем немного времени, и Ты научилась бы просить и служить ему со всей уязвимостью и страстью рабыни.