«Так что, — подумала Эллен, — похоже, что есть еще одна причина, помимо спешки и нетерпеливости для того, чтобы так рьяно гнать плачущих, вскрикивающих, умоляющих о милосердии, спотыкающихся женщин вперед, понукая их словно отару верров. Возможно, в их планы также входило сделать так, чтобы мы выглядели перед покупателями запуганными рабынями». Однако то, что Эллен принимала все это, никоим образом не уменьшало эффективности этого метода на ней самой. Она боялась, тряслась от страха, была запугана до колик. Так что это понимание, если она вообще это понимала правильно, ничуть не отменяло реальности, а лишь делало ее более понятной для рабыни. Такое обращение, было оно намеренным или нет, неизбежно вызывало в ней предчувствия и страхи, полностью подходящие для такой как она в случаях, таких как этот. Сказать, что она была испугана, это все равно, что ничего не сказать. Она была прикованной к цепи рабыней, которую вот-вот должны были предложить покупателям. Ее трясло от страха. Плечо саднило. Теперь она не сомневалась, что будет бежать на сцену с презренной живостью, боясь, что ее могут заподозрить в недостатке уважения. Возможно, в ударах и тычках не было особой необходимости, но они напомнили ей о том, чем она была, и что с ней могло бы быть сделано. Несомненно, это было более чем веской причиной для столь жестокого и нетерпеливого обращения.
Если в их намерения входило, преподавать ей урок того, чем она была и, что могло быть с ней сделано, то они в этом преуспели.
Она была закованной в цепи, испуганной рабыней.
И в этом она не отличалась от остальных. Мужчины видя женщин на сцене, не сомневались, что те хорошо знали, что они — рабыни.
Эллен не смогла разобраться в принципе, по которому девушек одну за другой забирали с цепи и вытаскивали на поверхность сцены.
Солнце уже скрылось за горизонтом и лишь пламя факелов освещало пространство торгов. Конечно в основном их свет падал на сцену, а согнанный в груду жалкий товар пребывал в тени у ее основания. Один из надсмотрщиков стоял на лестнице, ведущей на поверхность сцены, отслеживая ход торгов, тип продаваемой девушки, характер предложений цены и так далее. Возможно, именно он принимал решение относительно того, кого было бы наиболее разумно выставить следующей. Другие мужчины, дежурившие внизу, выводили девушек на сцену, и, по-видимому, третьи их оттуда забирали, уводя по лестнице с другой стороны. И, похоже, был еще на самой сцене рядом с аукционистом как минимум один дежурный, который, как предположила Эллен, в случае необходимости мог бы оказать тому помощь, возможно поставив девушку в ту или иную позу, или поддержать ее, если она окажется неспособна держаться на ногах охваченная ужасом или слабостью.
«Я ненавижу Мира, — думала Эллен. — Я ненавижу Селия Аркония. Меня собираются продать! Как они могут торговать мною? Я же женщина! Но, увы и ах, Эллен, Ты — женщина, которая является рабыней! Так что получается, что тебя можно продать, и, соответственно, для тебя правильно быть товаром! Более того, за меня внесли двадцать одно предложение! Значит, на меня имеется спрос, мужчины заинтересованы в обладании мной, возможно очень заинтересованы! Сотни мужчин присматривались ко мне, пока я находилась в выставочной клетке. Интересно кто из тех сотен сделал за меня предложения? Увы, этого я знать не могу. Кто бы мне это мог сказать? Единственное, что я знаю, это то, что самое высокое из тех предложений, независимо от того, каким оно могло бы быть, в некотором смысле перебьет все остальные, оказавшиеся меньше, и станет стартовой ценой, с которой и начнется аукцион. И конечно маловероятно, что торг может закончиться на той же цене с которой начнется. В конце концов, помимо того, что на меня, прикованную наручниками к столбу в выставочной клетке, обратили внимание, и на этой основе внесли двадцать одно предложение, позже меня не могли не заметить в другом месте, когда я в праздничном лагере, в течение нескольких анов разносила вино у амфоры Каллимаха, благо номер на моей груди был всем хорошо виден, а еще чуть позднее я еще и выступала в кругу Ба-та! Уверена, многие вспомнят такую рабыню, когда она поднимется на сцену, а в действительности, по крайней мере, некоторые, будут подсчитывать свои монеты, в ожидании ее появления. За меня будут торговаться. А потом меня продадут! И самое высокое предложение станет моей стартовой ценой. Но как же любопытно, каким оно будет! Как я боюсь того момента, когда я окажусь на сцене, выставленная на всеобщее обозрение перед мужчинами, раскованными, зрелыми, сильными, похотливыми, мужчинами, которые привыкли владеть и командовать женщинами. Я прикована к цепи, я раздета, я не могу убежать! В этом мире я — собственность, животное! Мною собираются торговать, как свиньей или лошадью!