«Она — просто лицемерка, — внутренне усмехнулась Эллен. — Да она жаждала оказаться в ошейнике, и наконец этого добилась! Скоро твоя попытка получить его увенчается успехом! Ты будешь продана, рабская девка! Тебя продадут тому, кто предложит самую высокую цену!»
Однако затем Эллен одернула себя, ведь теперь эта некогда свободная женщина ничем не отличалась от нее самой. Она было всего лишь такой же рабыней. И в Эллен всколыхнулось сочувствие и боязнь за нее.
«Я надеюсь, что тебе достанется сильный и доброжелательный хозяин, — пожелала ей Эллен, — тот, кто разглядит твои потребности, тот, кто будет заботиться, любить и лелеять тебя, и одновременно такой, у ног которого тебе никогда не будут позволено забыть, что Ты — женщина и рабыня».
— Десять медных тарсков за эту шлюху! — выкрикнул аукционист. — Недрессированная! Еще ни разу не была в ошейнике! Кто хочет быть ее первым хозяином?! Заклеймена только вчера вечером! Свежее мясо прямо из-под железа! Итак? Пятнадцать медных тарсков! Семнадцать! Ее поимели лишь однажды, да и то как свободную женщину!
Из толпы послышался смех.
Новообращенная рабыня, если она была обращена в целях перепродажи, обычно подвергается проверке девственности. Эллен могла представить себе весь ужас такой процедуры, когда тебе разводят ноги и проводят экспертизу. Понятно, что в случае Мелании эта проверка, несомненно к ее досаде, стыду и смущению, дала отрицательный результат. Эллен могла вообразить с какой истеричностью защищала она свою добропорядочность, доказывала что у нее такой опыт был лишь однажды, да и то она не получила от этого никакого удовлетворения, сильно сожалела об этом, сочла это отвратительным, ну и так далее в таком духе, в общем обычная оборонительная позиция свободной женщины отстаивающей свою фригидность.
«Подожди, вот чувствуешь в себе рабский жар и поползешь к мужчине, умоляя о прикосновении», — подумала Эллен.
То, что сообщил аукционист о сексуальном опыте рабыни, конечно, соответствовало тому, что она рассказала о себе в беседе с Эллен. И Эллен не сомневалась, что это было правдой. А с чего это рабыня, тогда еще свободная женщина, явилась бы в праздничный лагерь в одиночку, если бы она на глубинном, подсознательном уровне, едва ли понимая смысл своего поступка, если не в поисках чего-то большего, того, что она была уверена, должно было существовать.
— Так что, можно считать, что она едва вскрыта для мужских удовольствий! — меж тем нахваливал товар аукционист. — Можно даже сказать, что она практически «еще не открыта для мужских удовольствий», точнее, еще не открыта для настоящих мужских удовольствий, и конечно не открыта, как могла бы быть открыта рабыня! Двадцать медных тарсков! Кто хочет быть первыми, кто откроет ее, как открывают рабыню?! Двадцать пять! Посмотрите на эту соблазнительную рабыню! Присмотритесь к ней! Видите ее? Ее еще можно впервые открыть как рабыню, но лишь однажды! Кто хочет быть тем, кто первым откроет ее как рабыню?! Кто будет первыми обладать ею как рабыней! Двадцать восемь! Тридцать! Тридцать пять!
Но в следующий момент, к шоку и трепету Эллен, прежняя свободная женщина сама обратилась к толпе:
— Сэры! — выкрикнула она. — Благородные сэры!
Она все-таки осмелилась обратиться к толпе!
Аукционист, находившийся где-то на поверхности сцены, внезапно затих, несомненно, на мгновение озадаченный произошедшим, а возможно даже не в силах постичь этого. Разумеется, он был захвачен врасплох. А справа от сцены, у подножия широких, невысоких, округлых ступеней, стоявшие на коленях, прикованные к цепям, сбившиеся в кучу рабыни обменялись пораженными, испуганными взглядами. Конечно, ведь рабыня на сцене не получила разрешения говорить!