— Красный шелк, — услышала Эллен сообщение помощника аукциониста.
— Мог бы и не говорить, это очевидно, — крикнул кто-то из толпы, породив волну смеха.
Это Мир был тем, кто вскрыл ее для использования мужчин.
— Небезынтересная рабыня! — прокомментировал один из покупателей.
— Это точно, — поддержал его другой.
«Я что, совсем потеряла всякий стыд? — ужаснулась Эллен. — А с другой стороны это даже очень хорошо, что я стала такой бесстыдницей. Я не возражаю. В конце концов, разве такие понятия и унижающие выражения достались нам от далекого Пуританского мира, боящегося жизни и красоты? Разве они не были изобретены зашоренными и забитыми, уродливым и фригидными, как оружие против гордых и красивых, нежных и уязвимых, нетерпеливых и страстных, с единственной целью скрыть свою собственную серость, недоразвитость, неинтересность и посредственность? Неужели я, действительно, самовлюбленная мелкая сучка, как когда-то утверждал Мир, мой первый хозяин? Возможно. Если так, то я не возражаю. Нет, я ничего не имею против того, быть красивой, восхитительной и провоцирующей. Мне это нравится. Мне это доставляет удовольствие, делает меня счастливой. Что в этом плохого? Так что отбросьте оружие посредственностей и мстительной семантики. Взгляните на жизнь, как она есть, во всей ее красоте, хотя бы на внезапное, потрясающе мгновение, возможно так, как смотрели на нее люди в те времена, когда они еще не освоили речь, прежде чем тонкие, изменчивые, прозрачные барьеры слов освобождающей, но одновременно ограничивающей и зажимающей в рамки, невидимой стеной встали между умом и существованием. Посмотрите на мир прямо, а не через искажающую призму слабого, пугливого и дефектного. Не родится ли тогда новая речь или новые слова, язык света, который позволит нам видеть мир таким, какой он есть, во всей его невинности, глубине и славе».
«Как это унизительно, — подумала она. — Какой пристыженной Ты должна себя чувствовать, Эллен! Но Ты развратница, шлюха, десерт, этого не чувствуешь! Какая же Ты ужасная!»
Однако, вспыхнувший в покупателях интерес трудно было не заметить. Эллен вдруг показалось, что она почти смогла ощутить жар их интереса, веявший от толпы подобно волне тепла, исходящей от печной двери, столь неосторожно ею открытой. Девушку внезапно охватило желание броситься со сцены и бежать, куда глаза глядят, но, конечно, у нее не было ни единого шанса на это.
— Вероятно, она обладает некоторыми умениями в рабских танцах, — добавил помощник аукциониста.
Оставалось надеяться, что покупатели не отнесутся к этой информации излишне серьезно. Безусловно, она не возражала бы против того, чтобы получить несколько уроков того, что называют рабским танцем. Ей внезапно показалось, что вчера вечером мир приоткрылся перед нею, во всем своем поразительном, возбуждающем, чувственном, полном жизни очаровании. В танце она чувствовала себя по-настоящему женщиной, необыкновенно женственной, нравящейся мужчинам, наслаждающейся своим полом, рабыней перед рабовладельцами.
— Бегло говорит по-гореански, — продолжил чтение помощник аукциониста. — Маленький шрам на левом плече.
Это он сообщил про отметину от прививки, оставшуюся там с детства.
«Интересно, — озадачилась Эллен, — присутствуют ли здесь Мир и Селий Арконий. Подозреваю, что, да. Или они даже не потрудились прийти и посмотреть?»
— Клеймо — кеф, — известил дежурный.
Это было наиболее распространенное клеймо рабыни — «кеф», являющийся первой буквой в слове «кейджера». Мир, проследивший, чтобы она носила обычное клеймо, расценил его, как наиболее подходящее для нее. Он проконтролировал, чтобы землянка была помечена так, как это понравилось ему, как обычная кейджера.
«Выступай как следует, — приказала сама себе Эллен. — Что если дорогие Мир и Селий Арконий, высокомерные, властные свиньи тоже здесь? Это очень даже возможно! Вот и покажи дорогому Миру, от чего он отказался, что он выбросил, каким дураком он оказался, позволив такому сокровищу как я, ускользнуть из его рук! Теперь, чтобы заполучить меня снова, ему придется заплатить, и заплатить дорого! И он заплатит, никуда не денется! И меня не беспокоит, сколько он выложит, даже если после этого он останется голым и босым! Впрочем, он не станет предлагать за меня цену, поскольку после того как он избавился от меня, это было бы все равно, что выставить себя дураком! Пусть так. Мне это совершенно безразлично. Это теперь ничего для меня не значит! Зато я продемонстрирую моему дорогому Селию Арконию, чего у него теперь никогда не будет! Я ненавижу его, этого высокомерного гореанского тарска! Пусть он страдает! Страдай, Селий Арконий! Полюбуйся на то, чего не можешь себе позволить! Я ненавижу тебя, Селий Арконий! Скрипи зубами, сжимай кулаки, потей, стони, рви на себе одежду, гори от страсти, страдай от потребностей дорогой мой Селий Арконий, я сейчас буду выступать восхитительно и изящно, поскольку знаю, что я для тебя не достижима, я никогда не буду твоей рабыней! Нет! Тебе ни за что не получить меня!»