Горько рыдая, Эллен вскочила на ноги и поспешила преодолеть расстояние в несколько ярдов, отделявшее ее от указанного склона. К этому времени бриз раздул облака, и в просветы между ними проглядывали две из трех гореанских лун, так что у нее не возникло никаких трудностей с обнаружением лежавших гвардейцев. Они были связаны отдельно, по рукам и ногам, кроме того каждый из них был привязан за шею и ноги к шестам, чтобы они не могли дотянуться друг до друга. Мужчины лежали спокойно, однако, когда первый из гвардейцев около которого опустилась на колени голая рабыня и склонилась над ним, подняв над своей спиной закованные в наручники маленькие руки, сообразил, что сейчас с ним будет сделано, он начал сердито и отчаянно брыкаться. В его глазах, смотревших поверх кляпа, который он беспомощно пытался вытолкнуть, сверкала ярость, не обещавшая ей ничего хорошего. Этот человек пугал Эллен до слабости в животе, но своего владельца, Селия Аркония она боялась еще больше, поскольку теперь окончательно поняла, что он не тот человек, с которым стоит шутить. Ему можно было только повиноваться, отлично, категорически, немедленно, без сомнений. И Эллен теперь не сомневалась, что когда он будет использовать плеть, то сделает это без долгих размышлений и сомнений. В конце концов, она была его рабыней.
— Простите меня, Господин, — прошептала она мужчине. — У вас все равно не получится сопротивляться мне. Вы беспомощно связаны, так что даже я, всего лишь слабая рабыня, знаю, что Вы теперь полностью в моей власти. Вы не сможете препятствовать тому, чтобы я сделала то, что собираюсь сделать. Пожалуйста, простите меня, Господин.
Сказав это, игнорируя бесполезные попытки отстраниться и протестующее мычание мужчины, она склонилась над его телом и принялась ублажать, прилагая все свои способности и пытаясь вспомнить навыки, полученные ей во время обучения. Правда ее уроки были ограничены всего лишь поцелуями, посасываниями, легкими покусываниями, деликатными касаниями, мягкими и более глубокими сжатиями, игрой языком, касаниями щеки, нежным прижатием грудей, как бы случайной щекоткой волосами и даже ресницами.
— Пожалуйста, простите меня, Господин, — снова шепнула рабыня. — Я должна делать то, что мне приказывают. Пожалуйста, простите меня.
Занимаясь с ним, Эллен чувствовала реакции его тела, отмечая каждое даже самое тонкое его движение, как оно борется, дергается и извивается, и, посматривая на его лицо, видела, как, даже, несмотря на заткнутый рот, на нем мелькает бесчисленное множество тонких и ярких выражений, меняясь от стойкого и требовательного, до разъяренного, потом пораженного, недоверчивого и, наконец, беспомощного.
— Я надеюсь, что смогу доставить вам удовольствие, — прошептала девушка. — Я — рабыня для удовольствий, я существую для того, чтобы служить мужчинам и ублажать их. Это то, для чего я нужна, Господин.
«Они ведут тебя, — подумала Эллен, — даже с заткнутым ртом, посредством знаков и движений. Ты можешь читать книгу их удовольствия, желают они того или нет. Он учит меня!»
В его глазах Эллен рассмотрела неохотное, враждебное, завистливое восхищение.
«Я, простая рабыня, — подумала она, — но я хорошо ублажила господина».
Внезапно, как это бывало в подобных ситуациях прежде, у нее мелькнула мысль о том, что это было вероятной причиной того, по крайней мере, по большей части, почему только очень умных женщин отбирали и доставляли на эту планету, чтобы надеть на них гореанские ошейники. Кому хотелось бы, чтобы его обслуживала глупая рабыня?
«Конечно, я умна, — подумала Эллен. — По крайней мере, это предполагается. И я надеюсь на это. И другие, конечно, тоже. Нет, мы не глупы. И работорговцы, эти властные, великолепные, бескомпромиссные, жестокие монстры знают это! И даже то, что делаю я, служение мужчине, стремление сделать это хорошо, требует чувствительности, внимания и интеллекта. Мужчина ожидает, что мы будем делать это хорошо. Глупая девка могла бы сильно уменьшить или даже испортить ему удовольствие».
Впрочем, Эллен тут же поспешно, испуганно, выбросила из головы мысли о том, что и так было всем известно, о том, что было мерилом ценности рабынь.
«Удели внимание тому, что Ты делаешь, рабская девка! — велела она себе. — Ты же не хочешь, чтобы тебя избили! Но как правильно то, что ошейник оказался на моей шее. Как правильно то, что все мы носим наши ошейники».
И она продолжила усердно служить.
Однако спустя мгновение Эллен задалась новым вопросом: что о ней подумали бы ее бывшие коллеги и студенты, если бы могли увидеть ее сейчас, стоящую на коленях с закованными за спиной руками, раздетую, и, склонившись, очаровательно обслуживавшую мускулистого мужчину. Да и признали ли бы они в этой управляемой рабыне свою бывшую коллегу и наставницу? А узнав, не закричали бы ее студентки от охвативших их потребностей и желания служить так же, как она, чтобы найти в этом одну из тысячи наград, удовольствий и значений их пола? Неужели ее коллеги-мужчины не закричали бы от зависти, ощущая себя несчастными, обманутыми, лишенными столь много, или от страдания от того, что они не живут в мире природы, где можно было бы владеть такими женщинами? Эллен редко доводилось чувствовать себя настолько женщиной, как в тот момент, когда она повинуясь приказу, беспомощно, глубоко и красиво ублажала этого гвардейца. Такой акт приводит рабство женщины на свое законное место. Объект ее стараний, внезапно дернулся ей на встречу, выгнулся дугой и издал сдавленный, горловой нечленораздельный звук.