Но вдруг Эллен задрожала под одеялом. Да, на ее шее красовался ошейник, а в ее животе были зажжены рабские огни, но она не завидовала свободным женщинам и не желала их вялого, отчужденного спокойствия столь противного потребностям и жизни. Пусть они в их гордости и отстраненности презирают страстность рабынь. Пусть они, если им так хочется, холят и лелеют зиму под своими одеждами. Пусть они славят себя за лед и инертность. Что они могут знать об ощущениях рабынь? Что они могут знать об их потребностях? Не были ли такие потребности настолько чужды им, что они просто обязаны были бы найти их непостижимыми для себя? Возможно, но не исключено и то, что они, по-своему, имеют некоторое понятие таких вещей, поскольку они тоже женщины, и следовательно у них есть, по крайней мере, некоторое тусклое осмысление того, каково это может быть, когда сдираешь ногти о стены конуры и воешь, умоляя о прикосновении.
Безусловно, эти потребности крайне жестоки! С ними и в них я страдаю, и хорошо знаю, каким мученьем они могут стать, но я не променяла бы их на усыпляющую неподвижность, тишину и покой, оцепенелое и фригидное спокойствие, бесстрастной свободной женщины. Я не обменяла бы свои рабские потребности на все сокровища мира, поскольку с ними, и в них, я пробудилась, ожила и познала в тысячу раз больше, чем могла себе представить, что это возможно. С ними я превращаюсь в ткань, протянувшуюся к погоде мира, к его яркому, живому разнообразию и богатству. Какими живыми делает нас ошейник! Какими радостными и разумными становимся мы очень многими способами в этом, таком разумном мире! Мы встречаем несметные мириады его эмоций, его ароматы, цвета и звуки, его строение и вкусы, наслаждаемся ощущением влажного песка под нашими босыми ногами, ветром, овевающим наши обнаженные руки и ноги, когда идем по берегу сверкающей соленой Тассы, следуя за натяжением поводка за нашими владельцами, мы вдыхаем запах умытой дождем травы в полях, любуемся блеском капель росы на тонких талендерах, цветущих весной, слышим скрип колес тяжелого фургона и звон колокольчиков кайилы, чувствуем мягкость мехов в ногах постели господина и твердость кафеля под нашими животами, когда мы ползем к нему, ощущаем тугие петли кожи на наших связанных запястьях, удерживающие наши руки за спиной, вкус и плетение его сандалий на наших губах и языке.
В этом мире мы отвечаем на его бесчисленные эмоции, и приветствуем их. Каждый дюйм наших тел живет и чувствует.
Естественно, рабские потребности, как и любая неудовлетворенная потребность, могут стать причиной страданий. Может ли кто-то знать это лучше беспомощной рабыни? Но я не мыслю себя без таких потребностей. Я не мыслю себя вне этих страданий и мучений, помимо всего прочего, делающих меня интенсивно живой.
А теперь только представьте себе, если сможете, трепет и надежду рабыни на то, что такие потребности, такие жестокие потребности, будут распознаны владельцем, и что он будет склонен уделить им толику своего внимания.
Зато как различны эти вещи для рабыни и свободной!
Свободного мужчину, вынужденного проявлять интерес к свободным женщинам, возможно не имеющего доступа к рабыням, обычно ждет сексуальное разочарование. Он, если можно так выразиться, подает прошение свободной женщине, которая может пойти навстречу его ходатайству, а может и отказать. С другой стороны в отношениях господина и рабыни, женщина зачастую сама помещает себя у ног свободного мужчины, умоляя о близости. Каким приятным поворотом может стать это для товарища, которому прежде никогда не принадлежала женщина. Само собой, мужчина в отношениях господина и рабыни никогда не будет «подавать прошений» или уговаривать. Поскольку он — владелец, он имеет право приказывать. Но часто женщина сама готовит его тем или иным способом, возможно, представляя себя в определенной манере, скажем, одевшись в шелк, или повязав колокольчики, или производя определенные действия, провоцирующие его, а возможно и поднося разнообразные атрибуты вроде цепей или кандалов, и даже стрекала, чтобы господин использовал их на ней, если окажется ею недостаточно удовлетворен. Если он находится в определенном настроении, или торопится, он может просто, резко, подмять ее и использовать. Рабыня, конечно, может быть использована для удовольствия хозяина в любом случае, в любое время и в любом месте, если он того пожелает. Это одно из преимуществ владения женщиной. Тут можно добавить, что сама рабыня находит этот нюанс своего положения приятным и возбуждающим. Пикантность такого внезапного взятия добавляет остроты к ее жизни в неволе. Помимо всего прочего, для нее самой необычайно важны, пусть это и немыслимо для свободной женщины, такие заверения в том, что она по-прежнему остается сексуально желанной, невыносимо, даже безумно и неконтролируемо вожделенной для своего господина. И чем чаще, тем лучше, ибо его частое использование не оставляет места для сомнений относительно соблазнительности ее прелестей. Забвение станет для нее причиной для слез и страхов. Что если господин утомился, пресытился ею? Не подумывает ли он о ее продаже? Но она-то любит его! Конечно, она не осмеливается поведать ему и своей любви. Она — простая рабыня. Она ведь не хочет освежить свое знакомство с его плетью. Она просто удваивает свои усилия, чтобы понравиться ему.