Вот так наши рабские потребности, как уже было отмечено, бросают нас в полную власть рабовладельца.
Как же часто, и как яростно пылают наши рабские огни!
Теперь-то Вы можете предположить, почему наши просьбы об использовании, наши мольбы позволить нам услужить ему столь жалобны и настойчивы? Мы сами упрашиваем его об использовании. Мы вымаливаем это. Ну а раз уж мы — рабыни, то какого использования мы можем просить? Уж конечно не такого, какого ожидают свободные женщины. Ни в коем случае! Нам нужно использование, которое пригодно для нас, использование, в котором мы теперь нуждаемся и которого хотим, о котором умоляем — использование рабынь.
Использование, которого мы выпрашиваем, знаете ли, сильно отличается от пресности, которая могла бы быть позволена свободной женщине, соответствуя ее статусу и достоинству. Мы хотим чтобы с нами обращались совершенно иначе. Мы хотим обращения как с рабынями. Мы сами хотим, чтобы нас схватили, повернули, бросили на колени, разложили, связали и многое другое. Мы хотим, чтобы нас рассматривали как рабынь, коими мы и являемся. Как в случае с кайилой, если мне будет позволена такая аналогия, наши владельцы должны держать наши поводья в твердой руке. И точно так же, как с кайилой, хлыст должен быть всегда под рукой. Вот тогда мы будем тем, чем захотят наши владельцы, и с нами будут обращаться не как со свободными женщинами, а как с женщинами находящимися в собственности, как с теми, кто мы есть. Наше использование не оставит у нас ни малейшего сомнения в нашей неволе. Мы будем лишены всякого выбора в этих вопросах, но это отсутствие выбора бесценно для нас, ведь мы — рабыни. Это — то, чем мы хотим быть. Мы не хотим холодного, скучного существования свободной женщины. Оставьте это ей. Мы просим о рабском экстазе, а следовательно мы хотим, чтобы нас использовали не в качестве свободных женщин, но в качестве движимого имущества, с которым обращаются безжалостно, точно так, как мы того заслуживаем. Мы не свободные женщины, которые могут приспосабливать и регулировать под себя желания молодого человека, которому настолько повезло, что он был допущен в их комнаты.
Но не испытывает ли порой свободная женщина беспокойства, дискомфорта, напряжения, возможно, ей самой до конца не понятного?
Рабыня знает, что такое агония. Так пусть свободная женщина крутится и извивается в своей постели, поливая подушку горькими слезами.
Рабыня сама сгибает спину перед господином, покрывая волосами его сандалии, в надежде, что он будет милосерден, что он сжалится над нею.
А не задается ли иногда вопросом свободная женщина, каково это было бы быть рабыней, быть совершенно бесправной и уязвимой, вынужденной служить и ублажать? Не спрашивает ли она себя время от времени, каково было бы стоять раздетой и в ошейнике, найти свою красоту под пристальным оценивающим взглядом, рассматриваемой с явным интересом и удовольствием, с одобрением и ожиданием, найти себя беспомощной, в пределах отношений с мужчиной, которому принадлежит ее красота, собственностью которого она сама является? Каково это, стоять перед своим владельцем?